Вкусы Власа

 
Главная     Тексты     Лирика     Фото     Звуки     Гостевая
 

Необходимо сразу сказать, я никогда не состоял ни в каких организациях и обществах. Пренебрежение коллективом привила мне Советская Власть. Новое поколение, быть может, оттого так и рвется в клубы и секты, что ему не хватает кружков и секций, где занимались родители. Кто-то, наверняка, из-под палки, но кто-то ходил туда с удовольствием. Надо отметить, что за фасадами организаций с невинными целями и названиями, часть прятались очень порочные люди. Растлеваемый и растлитель любой масти мог найти себе помещение под прохладными крышами дворцов детского досуга. Взошел по ступенькам на крыльцо с колоннами, переступил порог сумрачного вестибюля, и ты в другом мире, где никогда не побеждали ни поп, ни фюрер. Здесь дети ведут себя, как взрослые в отделе игрушек, а взрослые, как дети на складе "Военторга". Всё это множество раз мне пытался объяснить Сермяга, но я, должен признаться, многого не понимал, не хотел верить, что такое возможно не где-то на Западе, а "у нас", причем без инструкций оттуда. Конечно, это было малодушием с моей стороны. Отодвигая тихие омуты, где черти водятся за границу, я противопоставлял невнятный скрежет нудных групп отчетливому зову вполне конкретных мест. Причем места эти обогревались, проветривались, чистота в них поддерживалась, свет, ремонт, если надо - всё за государственный счет.

Сермяга не безмолвствовал, не скрывал, что такие места существуют, но и не агитировал, не зазывал. Ему не позволял проповедовать его природный дендизм. Он только намекал, оставляя право выбора за мной. Увы, превратно понимаемая элитность помешала мне сделать такой выбор. Нельзя было так важничать. Но иногда гордыня спасает от инфекции, не говоря уже о второй половине бутылки, плюс вся закуска достается только тебе самому. Правильно я не клюнул на удочку, высунутую из пионердворца. В общем, повторяю, это правильно.

Правда, большинство тогдашних пороков и дурных наклонностей превратились со временем в необходимые для чистой анкеты если не добродетели, то вызывающие сочувствие, свойства. "Я сосал, и ты - сосала" - пели одни югославы. Смеялся я, Навоз-покойник хохотал до слёз. А если разобраться, сколько таких пар? Это "Рабочий и Колхозница" один уникальный монумент, а таких, как сказал бы Сермяга "до хуя и больше, и гораздо, папа больше, чем ты думаешь".

Чтобы не казаться большим парадоксалистом, приведу простой пример: Америка - страна ненормальных, поэтому она создала в XX-ом веке сильнейшую литературу, которой пользуются все, и атомную бомбу, которой никто почему-то не воспользовался. Кроме Трумана. Но и он пощадил, сами знаете, кого, имея возможность избавить мир от будущего, или будущее от мира. Но не посмел, и теперь мы видим эти бесконечные концерты, а там, где стояла обычная каланча, уже торчит мечеть. Эх, Труман, Труман. Видимо, по-масонски ты был прав - терпимость, просвещение, филантропия. Но пощадить ослабленного союзника, всё равно, что признать беременность в непроницаемом чреве, не подозревая, кто оттуда появится. Кто появился, мы можем видеть, переключаясь с концерта на концерт. Это ты, Гарри Труман, подарил им жизнь. Креветки, замороженные холодной войной, выжили. От православного морлока Маршала до сатанинского дуэта "Зомби и сын" с программой "Дьявол играет на балалайке"!

Итак, Америка создала сильнейшую литературу. Возьмем автора "Ягнят" Томаса Харриса. Он опытный криминалист, и знает, о ком пишет. "Ягнятам" предшествовал "Красный дракон", главный персонаж этой книги - дефективный, у него заячья губа, он мочится сидя, потому что детстве бабушка грозилась ему отрезать ножницами перец, если он будет забрызгивать крышку. Но при этом "Красный дракон" сам шьет и придумывает себе костюмы, одевается, как клубный фрик, усердно занимается культуризмом. Подумаешь, в интернате его дразнили "cunt mouth" - пиздоротый! С такими данными сегодня его портрет не сходил бы с журнальных обложек. Сегодня, когда за измену родине посадить невозможно, каждая жертва имеет свою долю мирской славы, тем более, если гарантирован "аборт жертвы" - то есть, максимально скорый выход смутьяна обратно на свободу. Изредка тот, кто садился, как Остап Бендер, освобождается, больше похожий на Кису Воробьянинова, но такое происходит из-за естественной немолодости мученика.

Повторяю, у создателя "Чёрной пятницы" и "Красного дракона" достаточно опыта и знаний, чтобы составить пропорциональный, убедительный образ урода середины 70-х. Но через двадцать лет пиздоротый модельер-культурист уже не пойдет в маньяки-отщепенцы. Торговка не заделается прачкой. Всё с тою же губой, с теми же данными, его место будет не в галерее убийц, а среди тех, кого принято называть "публичные люди", "красивые люди". Ветераны бывают разные, какая война - такие и песни. Кому-то ближе "Прибыл из Германии посол", или "Барон фон дер Пшик", а кто-то задумчиво тянет голосом Джима Мориссона: "Я страдал, я в атаку ходил. Старый негр мой кал у себя на хую находил..."

Он - питурик! - Хорошо! А ты даже на это не способен. Кутюрье. - Ты так не умеешь. Пиздоротый! - Завидуешь. Провинциал. - На себя посмотри. Себя послушай. У него - пуделек! - А у меня одна черепаха, хны-хны-хны. И я до сих пор не знаю, самец это или самка.

А бывает и так: барышня рвётся в монастырь, попадает туда, а там - "полный лигалайз". Отец Гиацинт чистит жопу отцу Хризантему. Колокола вызванивают что-то из "битлочков". Все попы - бывшие хиппи. От перенесенного шока - чувиха в петлю. Вешается, словно проиграла в карты хачам квартиру с обстановкой.

Полный лигалайз. Многое из того, что предпочитали прикрывать, вылезает на показ, не кокетливо, а так - будто иначе и быть не должно. Раньше Берри Уайта знали только те падшие, что ходили в общагу у негров сосать. И это была тихо презираемая каста, именно каста дряней в советской обществе. Поляки, негры, арабы - ассортимент, прямо скажем, овощной палатки. На измену родине не тянет. А сегодня - умер Берри Уайт, и с ним прощается пол-Москвы, как с Высоцким. Неужели в роду у всех этих скорбящих имеются минетчицы, готовые сосать у негра за зонтик, а то и даром?! Мне трудно судить. Жизнь прошла мимо.

Впервые про Власа я тоже услышал в доме Сермяги, но не от самого, а от "племянницы". Что это меняет? Пожалуй, ничего, просто я буквально сию минуту припомнил, что тоже бывал у Власа в гостях, и хочу не забыть рассказать об этом ниже. Но в этот момент я не был уверен, что это один и тот же Влас.

"Племянница" спала под портретом "Мальчик с желваками", и Сермяга отогнул одеяло, чтобы показать на ягодице спящей наколку. Проснувшись, она взяла гитару, спела "Воровку", очень медленно и тихо, потом рассказала, что у неё есть дядя, и у дяди выходит книга в ФРГ. Не помню, была ли тогда ещё ГДР, но за водкой уже надо было ехать три остановки трамваем.

Сермяга приближался к спящей жеманными шажками, подолгу задерживая в воздухе поднятую ногу. Он то и дело подносил палец к губам, и менял выражение лица. Казалось, на Сермяге надеты камзол и парик, а в соседней комнате его движение сопровождает струнный квартет.

Кому я всё это рассказываю, сидя в кабинете, принадлежащем мне кабинете? Предо мною ракушка, она лежала в моём аквариуме на дне, пока рыбки не вымерли все до последней. С тех пор она давно, года с '79-го, служит пепельницей, и я плаваю над ней, точнее, моя голова. Полубухой, в табачном дыму, я вспоминаю, пытаясь отделить одну историю от другой, где кончается одна, и начинается другая...

Что касается скрипок и клавесина, до сих пор остается загадкой, под чьим влиянием Сермяга твердил одно время, что слушать надо строго одну классику. Мы догадывались, что он поет с чужого голоса, но как всегда, не решались спросить, с чьего. Салатные Рейтузы он лично знать не мог. Иль мог?

Исполнив ещё пару песен, по-моему, "Колокола" и "Свечи", девушка снова заговорила про своего дядю. Дядя пишет стихи, их печатают в ФРГ. Я вопрошающе посмотрел Сермяга в глаза. Тот едва заметно пожал плечами: "А чорт его знает, я без понятия". Значит, Сермяга с Власом лично ещё не встречались. Их познакомила "племянница". Через неё все и произошло. Но я не присутствовал. Я ничего не видел.

Подобно Жулику со Стариком Яковом, дядя Влас тоже оказался фотографом. Это деньги. Деньги и свобода. Что-то вроде зонтика. Среди людей, чьё положение и вид напоминают размагниченную запись: плывёт, пропадает, джентльмены власовской специальности держатся прямо и чётко. Сразу видно - идет фотограф.

От Сермяги мы направились ко мне, потому, что должны были вернуться его родители. Тогда ещё живые. Едва вышли из подъезда, встречаем возле сберкассы Лёву Шульца. Спрашиваю, как Глафира, чем занимается в Нью-Йорке? Не стал ли раввином?

"При чём тут раввины, - вмешался Сермяга. - Зачем обижаешь хорошего человека?" В тысячный раз мне захотелось плюнуть и уйти. Сермяга показался мне жутким саламандром. Он, как никто умел ошеломлять неправильной реакцией на самые безобидные вещи. Из чувства неловкости, я огляделся, ища поддержки у прохожих, говорить что-либо в оправдание было бесполезно: рядом со мною в бесцветном воздухе извивалась амфибия из другого измерения. Словно собака стала понимать язык людей. Один другому: "Смотри, пёсик решил покакать". А собака, присев, медленно, с обидой, поворачивает морду, но ответить ничего не может...

Племянница скромно стояла в стороне, теребя застёжку болоньевого пуховика. Она тоже увязалась за нами. Никакой татуировки, я, кстати, не разглядел. На Сермяге было коронное пальто, ботиночки, коричневый свитер. Он был без шапки.

"Вижу идёт она, - скажет он через год. - Сразу не узнал. Хотел крикнуть, оглянулся - жопа толстая, ножки коротенькие, думаю, та ну тебя на хуй".

У меня мы сидели недолго, мамаша скоро должна была прийти. "Племянница" от водки отказывалась, подчеркивая этим свою принадлежность к миру наркоманов. В ней было что-то неприятное, отталкивающе-угодливое. Что-то от троллейбусной остановки зимой. Так ведут себя, то нагло, то заискивающе, солдаты-педикаторы с людьми, которые насквозь видят их, и знают, каким презренным способом они добывают деньги маме на завивку. Вполне могла быть и лесбийская тема, тем более. Раз она сидела. "По-моему, ты утащил ее с прицепа, за заднюю ногу, и разморозил", - шепнул я Сермяге, рискуя вызвать его гнев. Но он почему-то совершенно трезво посоветовал мне проверить, всё ли цело в прихожей. Что это за дядя?

Потом зачем-то мы поперлись в кабак, в "Ноздрики". Сермяга утащил с собой диск Клода Франсуа. Когда у него ночевала Манда Ивановна с огромным догом, она тоже выцыганила к Сермяги его Клода Франсуа. Сермяга на него похож. Он кому-то собирался подарить этот диск, и пусть попробует юбиляр не обрадоваться. Кажется, у Студента был день рождения, но этот такой тяжёлый идиот, что вспоминать его здесь не место.

Мы прошли мимо гардероба, не раздеваясь. Сермяга шагал впереди, пальто нараспашку. Комиссар полиции. С диском подмышкой. Или скорее, шеф гестапо, идущий расстреливать питуриков с вонючими солдатами прямо в постелях, если можно называть онучи, где копошатся эти люди, бельём... Сзади плелась "племянница", чтобы послушать, как будет креститься последним крестом педерастический "Саратов". Представляю себе галерею, то есть анфиладу, как в последней сцене "Маскарада" - распахнутые холодильники "Саратов", и в каждом замороженный, сизый солдат. Но во конце коридора должна стоять дорогая финская хуйня, и оттуда, сидя в тициановской позе, должен выглядывать целый и невредимый ... Шурпетов: "Гарик, позвольте мне угостить Вас вином, так сказать, ретроспективно!?"

Сермяга очень высоко ценил эти шурпетовские слова. Он даже пытался выяснить, после кого угощал меня вином "ретроспективно" "Шурпетов, - но имя киноведа, названное мной наугад, ни о чём ему не говорило. - Тоже специалист по Фассбиндеру", - пояснил я, и Сермяга этим удовлетворился.

Взбежав по лестнице, мимо громадных зеркал (где вполне могли бы отразиться атлеты с картин на стенах виллы Schurpetoff), мы свернули в подсобные помещения. От буфета, где официантам выдают кир, вдоль цеха холодных закусок. Я отметил, что Сермяга знает кабак не хуже меня. Видимо успел и здесь полазить.

Дальше имел место необъяснимый, уже тогда показавшийся мне загадочным эпизод, про который Сермяга вспомнит лишь много лет спустя, и опять в связи с известием о смерти очередного своего знакомого.

Не знаю, как вышло, но вдруг я увидел своего друга за столиком, в обществе довольно опасных людей. Такие кого попало рядом не посадят, и тем более, кому попало не нальют. Разве что в последний раз. Но главное не это, главное - напротив Сермяги в позе шахматиста сидел никто иной, как Соболь. А он должен был в это время находиться где-то под Николаевом, минимум еще лет десять. Потому что сын зубного техника не выдержал пыток, и выскочил на улицу с восьмого этажа. В Америке такие вещи совершают под воздействием ЛСД, но у нас своя психоделия, по имени Соболь. Ему пошла бы кличка "Кислота".

Племянница дяди Власа могла не знать, кто это такой, но она догадалась, и сжала пальцами мой локоть (я уже не помню, в чём был одет). Я не заметил, когда пальцы разжались, но обернувшись, не увидел за спиной у себя никого. Куда пропал тот Клод Франсуа, я тоже до сих пор не знаю.

Одно могу сказать точно - наступила весна, и к этому времени Сермяга не просто выпивал с Власом регулярно, но распоряжался у него дома и продуктами, и деньгами. А зарабатывать тот умел, несмотря на пьянство. Правдой оказалось всё, рассказанное "племянницей", и даже больше - Влас дейсвительно кончил Литинститут, действительно умеет писать стихи, водит машину. Одна из бывших жён живет в Германии. У него вообще масса приличных знакомых, и они по-прежнему относятся к нему с уважением.

В отличие от потомственного безумца Жулика, запивающего таблетки водкой из горлышка, Влас совсем не похож не сумасшедшего. Он вежлив, физически крепок. Под крупным лбом горят два умных голубых глаза. Только не так пронзительно, как и киномонстра, а с мутью, от пьянства. Именно горят, поэтому, мысленно я и прозвал его Фанто-Власом. Лицо потрепанное, но не противное, голова плешивая, арийская. Такими в кино изображают немецких офицеров, тайно ненавидящих фашизм. И всё-таки, время от времени это лицо передергивает клоунская гримаса, волосатые сильные руки виновато опускают на клеенку блюдо с зыбким зельцем. Ещё один из тех, про кого принято говорить: Прекрасные глаза у человека, но - что-то его гложет.

Две вещи оказались неправдой - племянниц дядя Влас привел, кажется с автовокзала, мне недаром привиделась мёрзлая нога с прицепа. И младенец Бобочка - вовсе не его ребенок, хотя он и любит поплакать на эту тему, если рядом Сермяга. "Заебал своим Бобочкой". Баба с дедом у Бобочки живут, естественно, в селе (тот, кто видел колхозников, знает, для чего нужен "голодомор"), поэтому - автобусный вокзал, несовершеннолетние соски из мрачнейших пригородных сёл. Прелюдия к самому себе организованной гибели. И кто же в качестве сопровождающего? Конечно Сермяга.

- Ты вторую не видел, папа, вторая в сравнении с первой вообще в рот поцеловать.

- А кстати, Влас не... ?

- Не, папа, он не питурик. Он страшенный пиздострадалец. - Когда Сермяга так говорит, кажется, рядом под неестественным наклоном застыл в стеклянном футляре тот, о ком он говорит - пиздует школьница, старый идиот хватает меня за руку и орёт: "Секи, какие лопаточки, икры какие!"

Я кивал и осматривал верхушки кустов сирени, скоро ли распустятся. Девочка постарше предупредила девочку помладше, что сиденье качели окрашено. Влас тоже оказался не без задатков обеспеченного денди. Специалист предпочитает вонюченьких подростков, чьё детство прошло в двух шагах от собачьей будки. И его тоже, значит, не отталкивают папины черты их мордашек. Мне представился маленький мальчик в штанишках с лямочками. Быстро приоткрывается дверца, ребенка быстро вырвало на бордюр, и машина унеслась дальше по безлюдной улице.

Толстая девица Бегемот влюбилась в Сермягу ещё в школе. Ничего удивительного - про таких как он говорят: "его гениталии были фетишем всей съемочной группы". Иногда мне кажется, что внушив Сермяге презрение к количеству побед, я избавил планету от небывалого диктатора, чье гипнотическое сопение вполне могло бы истребить миллионы приглянувшихся ему мужчин и женщин, а остальные зачахли бы от чувства неполноценности, потому что Сермяга ими пренебрег. Какую-то часть секретов, переданных ему жрецами-растлителями во Дворце Пионеров, Сермяга усвоил - она обеспечила ему пожизненное опьянение, свойственное людям, заключившим пакт о ненападении. Но он забыл вторую половину, как английский поэт не смог запомнить окончание поэмы "Кубла Хан". Правда, там успевает появиться женщина, призывающая своего демона-осеменителя. Точно так же преследовала Сермягу вожделеющая Бегемот.

Одержимая тостуха вламывалась к своему Demon-lover на рассвете, когда Жулик, фотограф-самоубийца, тоже мог позвонить Сермяге, и в ответ на гневное "ты хоть знаешь, который час?" мог ответить: "Сто часов". Она вынимала ноги из деформированных туфель, и начинала кружиться по полу, словно это крыша дома, а не пол сермягиной квартиры. Сермяга не был уверен, откуда в точности появляется "эта жирная", каким путем проникает внутрь, и почему для нее он всегда дома. "Возможно из люка под столом, все может быть - говорил он загадочно. - Оттуда разит".

После школы "эта жирная" вышла замуж за другого человека, который умер не сразу, но не дожив до сорока. Но пока бедный рогоносец был жив, визиты Бегемота к Сермяге выливались в жесточайшие запои. Почему нет, если вы влюблены в хозяина дома со школьной скамьи, и знаете, что он приветствует пьянство, как толпа поклонниц молодого Синатру.

"Ты прав, папа, этой жиропе охуенно нравится вальс "Шокинг Блу", длинный и действительно..." - Сермяга не закончил. "Знаю эту вещь, "Demon Lover". Даже не вальс, а скорее типа болеро". Что они себе воображают, когда слушают такое?

Один раз Бегемот явилась к Сермяга без звонка, а он только "настроился" - прилег почитать книгу-перевертыш: с одной стороны - пидорас, с другой - его дура. В общем два романа под одной обложкой. Кроме того, дома были мать с отцом. Сидят и сортируют семена для огорода за тем круглым столом, где постоянно кажется, что за ним сидит на одного человека больше. Не успела Бегемот войти и скинуть лодочки, Сермяга уводит её на улицу, и вдоль трамвайных рельсов, мимо синагоги - к Власу. Бобочки не было, племянниц тоже. Сермяга с ужасом изобразил мне однажды, как они бегло лопочут между собой по-украински. Разобрать можно только слово "ширка".

А что же делал Влас? Влас смотрел. Прислонясь к дверному косяку. Он надевал очки, только чтобы почитать стихи, и сразу становилось видно, что ему под пятьдесят. А так, без очков, Влас дыбал всё те фолкнеровские дела, что требовала от Сермяги жирная чувиха. Сермяга сказал просто - "он смотрел". Потом добавил: "набирался впечатлений".

Сермяга умеет изображать поцелуи, чмокая губами воздух, не знаю, насколько умеет, по крайней мере, он так делает. С помощью поцелуев воздуха он описывал мне, как прикасается Влас к сырому, безволосому туловищу "племянницы". С особой брезгливостью Сермяга вымолвил слово "голени". Потом, склонив голову набок, он показал мне, как стоял в дверном проёме "старый идиот".

- Подожди, какие голени? Этой, с татуировкой?

- Та какая "татуировка"? Другой твари, шо его потом зарезала... Короче - убила.

И почему обязательно всегда племянницы? Вот дизайнер Бабушкин живёт в Киеве тоже с "племянником", несмотря на жуткую бородавку. И в поезде со мной от самого Бердянска ехал питурик моих лет с кофейной чёлкой и носом, как ёлочная игрушка. Сидит, читает "Комнату Джованни", потом вдруг: "Мой племянник так со мною поступил!.." - "Что такое?" - "Фактически ограбил меня".

И после всего этого разве плохо сказал поэт, написавший:

Тяжело воняют дядин пах и задница.
Третий день сосает дядин член племянница.
Чтобы мёртвый меньше срат,
надо мертвого ебат.

В этих словах мне слышится глубинное издевательство над поговорками того же Кавказа, который почему-то запрещено обсерать и передразнивать. Перед смертью Сергей исповедался и причастился... И теперь его вдову грузит Хабибулин. Ладно, об этом тоже надо писать отдельно. Да! Забыл добавить. Когда Шурпетову исполнялось 30... Значит, столик такой, на гнутых ножках, и тоже лежала книжка: "Плавающие, путешествующие". Импортное издание. Видно, кто-то из гостей подарил.

9.01.04

На главную страницу