Сермягина церква

 
Главная     Тексты     Лирика     Фото     Звуки     Гостевая
 

- Послушай, что он поет!

- "Венгр, венгр".

- Ну "венгр" , а дальше шо?

- "Мнэ Сэнэка письку жрэ!" Четко слышно.

Они не уйдут. Он не уйдет. Я тем более не пойду в двенадцатом часу из собственного дома. И потом куда, и к кому? Пшеничников после развода с мамой слабоумного, по-моему, Павлуши, переехал на Правый Берег. Сюда он ездит только пить, а живет там, где выменял себе новую хату. Кажется, с продавщицей из "Каштана". Я мог бы уйти к Сермяге, но он меня опередил, и сам ко мне пришел.

Вот он - Сермяга. Сидит, улыбается и прищелкивает большими пальцами размером с пятки лилипута. Он явился не один и не с пустыми руками. Этот один из тех случаев, когда Сермяга важно произносит: "Шампанского захотелось". Открывать пришлось над ванной, я настоял. Но больше моей воли не хватило ни на что. Мы не сверхлюди, нам не всё дозволено. Мне уже испортили шампанским пару старых постеров, какие больше не найдешь. Брызги в стороны летят.

Шея с Сермягой свалились на мою голову, как кастрюля борща с верхней полки. Чтобы стало легче, я выпил три рюмки подряд. Легче не стало, но я уже не имел права на превосходство. Водку принесли Шея и Сермяга. Видимо Шее в "Доме быта" выдали зарплату. Она дымила, как Химера, выпуская конические букеты темно-серого дыма. Данченко, как обычно, был похож на любого украинского политика, от крайне левых, до крайне правых, кроме одного отличия - он не мог вспоминать Украину без мата. А поскольку та напоминала ему о себе из радиоточки над диваном, где Сермяга лежит и "ловит отходняки". Злоба, переполнявшая его, обращала сермягины матюки в заклинания. Поэтому, словно на зов ведьмы из гроба к Сермяге лезли, карабкались отовсюду только новые уроды и чудовища.

Когда в стакане зашипело, он радостный и зоркий, принял его обеими руками, но поставил на стол, осушив не до дна, и задумался. Раз не допивает, значит, сам забыл, чего хочет, до такой степени пьян, заключил я, стараясь быть услужливым, чтобы гости мои не разбушевались совсем.

Данченко явно не понимал, чего желать дальше. Между искрами, дымом и пиротехническим треском сигареты, Шея успела потребовать "Роликов или ни хуя".

За стеною была комната доченьки татарина Марселя. Они вселились быстро, сразу после того, как Магомаев вылетел из органов, вылетел из партии, и перебрался к другой бабе в глухой микрорайон за Речищем. Пожалуй, Трифонов написал бы об этом хорошую повесть. Мне, я думаю, надо в другом месте перечислить глупости, что орал иногда за стеною пьяный Толя Магомаев. Классический сосед-гэбист, похожий (что было, то было) на Муслима. О том, что Марсель татарин, мне успела доложить бабушка, подслушав разговор Марселя с каким-то стариком на лестнице, папаша это был его, что ли... Бабушка сама плохо соображала.

Роликов не Роликов, а музыку ставить придется, решил я, иначе Сермяга меня совсем опозорит перед новыми соседями. С другой стороны, я хорошо знал ужасное свойство подобных ханжеских мер - чем громче музыка, тем громче реплики незваного гостя, который, как известно "хуже татарина". Чтобы как-то озадачить их пьяные мозги и поскорее усыпить их утомленные пьянкой организмы, я поставил моим друзьям венгерскую эстраду. В венгерских песнях то и дело слышатся смешные слова, этим надо пользоваться, особенно, если самому не до смеха. Вот, пожалуйста - "сцыт чудак" и дальше "лэжит чудак", или вот сейчас, обратите внимание, будет целая фраза: "игор, хуйнэм вдвойэм Янош Витэз".

Сермяга, понимая, что его задабривают (это выражение я запомнил у Фадеева в "Молодой гвардии", Сермяга уверяет, что Фадеев - питурик), снисходительно улыбается, делая вид, будто прислушивается. На самом деле, он ловил в своей голове похотливые мысли, оценивая шансы возможной оргии. Я почти убедил себя, что, задобрив Сермягу, смогу избежать дебоша, но тут развонялась твердолобая Шея:

- Так! Шо это ты поставил? Не поняла! Это мои Ролики или шо?

- Ты бы еще в час ночи припиздила со своими капризами. Мало я тебе их передарил?

- Так, короче, Склифосовский, где мои Ролики?

По ее повторам я догадался, что она плохо соображает, о чем говорит. А дальше ещё хуже будет. Не нарыгали бы.

Шампанское в стакане выдохлось, перестало шипеть. Сермяга допил вино и ничего не сказал. Оно ему явно не понравилось. Настроение златовласого головастика портилось на глазах, и теперь, когда шипение шампанского прекратилось, стало слышно, как сопит недовольный Сермяга. The thrill is gone.

Действительность опять чем-то не соответствовала его старательно подобранным выдумкам. Нельзя забывать, что Марки де Сада он читает, как родного, и нередко поговаривал о какашках и струях, нахально глядя собеседнику между глаз. Он беседовал об этом не со мной одним, так что это мне точно не приснилось, уверяю вас.

Шея не унималась. Пришлось поставить, что она просила. Реакция на музыку Роллинг Стоунз общеизвестна: Ну и говно! Потом, разумеется, упреки, ты мол, не тех заводишь, что я имела в виду. Мне один мальчик других ставил, а у тебя таких нет...

У истоков ее пьянства стояли Стоунз и Шульга. Отсюда Роллинги, и, если Шее вздумается, она наизусть произносит квазиитальянскую абракадабру из какой-то песни Битлз. Типичная ragazza'71. Я все думал записать ее декламацию, но хороших микрофонов не оказывалось под рукой, а эти ничтожные, что притащил и всучил мне Пшеничников, доставать не хотелось, было как-то противно разматывать провода...

Я не предполагал, что через несколько лет Шея замолчит навсегда, а пока она сидела в продавленном кресле и, склонив голову набок, присматривалась ко мне со зловещей усмешкой.

У Стоунза взгляд холодный, но глаза как будто воспалены. Волосы, если отрастали, ложились широкими прядями. В лице действительно есть что-то британское. Голова поп-звезды 1966 года. Пускай и приделана она к игрушечному туловищу. Если Стоунз звонит из автомата, чтобы набрать номер, он задирает руку выше головы, как шимпанзе.

Однажды Стоунз шел вдоль набережной поздно вечером, один, и от нечего делать буцал впереди себя спичечный коробок. Хотел было сворачивать вверх, где конечная четырнадцатого троллейбуса, достал сигарету, а прикурить не от чего. Берет с асфальта коробок, может, там осталась последняя спичка, застряла, где щель, открывает, а внутри полтинник и два четвертака - 100 рублей. Слышь, Гарик, ровно стольник!

...мне один мальчик других ставил, а это какое-то фуфло. - Шея буровила уже не глядя в мою сторону, голос, похожий на лай собаки, доносился, как из телефонной будки: Гав-гав-гав. Гав-гав-гав. Пауза. Гав-гав-гав-гав. И "Ролики" скрипели своими гитарами, будто давят крупных тараканов. Почему всегда выпивая с Сермягой, я заглядываю в вырытую яму? А если при этом присутствует Шея, на дне ямы вдобавок мечется злая собака?

Я понимал, что мне дальше светит, и что надо делать. Ближе к окну. В эркер. Близость с открытой форточкой казалась мне близостью с некоторыми знаменитыми актрисами. Ночной воздух, даже такой, подпорченный заводскими выбросами, стоит тысячи поцелуев.

Шея лаяла где-то за сараями, на перекрестке. Геката. А где же ее пёс?

- Шо ты там стоишь, ты шо, лунатик? Хорош там стоять, садись, выпьем, или ты как?

- Без Сашка? Без Сашка не буду.

- Так приведи его, слышишь, не поняла!

- Он вышел, значит ему нужно.

- Так, короче, мы пьем или мы не пьем?

Какая сварливая, видимо, скоро умрет, говорят про таких. Всё меньше кокетства, все больше капризов. Всё меньше замысловатых украшений. Подчеркивающие наготу многорядные бусы ей уже лень распределять так, чтобы они свисали, подчеркивая соблазнительный рельеф открытых мест. Вместо них - бантики-затычки, цельные заколки-клапаны, похожие на планки стариков-орденоносцев. Тонкие крючки подвесок, продетые в нежные мочки чистых ушей вытесняют клипсы-прищепки. Поздно просовывать туда, где уже проколото, и не больно. Теперь она предпочитает зажимы и пробки, чтобы не выходило тепло, чтобы не остывала изнанка ее оболочки, чтобы теплилась жизни. Азнавур её уже раздражает даже, когда не поет, заметила обложку и скривилась. Декоративная косметика загоняет в полярные сумерки последней иллюзии. Боюсь, что эта женщина будет укладываться в гроб так же возмутительно, как на пляжную подстилку, когда к ней были протянуты лучи и руки, а Роллинги действительно имели отношение к её ощущениям... Гав-гавгав-гав. Я знаю, она посещала кружок, занималась гимнастикой. Это в цирке её научили так улыбаться. Скоро последний фокус - дама исчезает. И пускай. Я встал со стула, ладонями умоляя её сидеть спокойно, а сам оправился звать Сермягу.

Сермяга выходил из уборной, он смотрел на меня нехорошо. Словно я, оставшись один на один с Шеей, опоздал на свидание. Чтобы умилостивить головастика, я полушепотом процитировал для него глупые строчки Шандрикова: Кто лучший друг тебе - Челкаш или алкаш?

- Алкаш! - неожиданно громко, даже пронзительно выкрикнул Сермяга, широко улыбнулся, и направился туда, где Шея. Ноги у него заплетались. Нет, они не уйдут. Не уйдут.

Тогда в коробке Стоунзу достались деньги на Шеины похороны, он их пропил, деньги вернулись в источник, планы многих, в том числе, и мои, оказались нарушены. Я почувствовал себя в роли Дьявола, вынужденного развлекать карнавальную труппу живых мертвецов. Но почему? При чём тут моя персона? Откуда взялись вокруг меня все эти люди? Махнув рукой, я прошел в ванную, которой только что пренебрёг Сермяга, и решил, что пора почистить зубы, чтобы больше не закуривать. Потом я достал из шкафа большое одеяло и маленькую упругую подушку. "Шо, спать пошел?" - вымолвил Данченко. "Хай идет, в той свой эркер", - пролаяла Шея.

Скоро и ты пойдешь в "той свой эркер", подумал я без злости, задергивая шторы, по-моему, еще те, старые желто-зеленые с контурами цветов. Выстелив одеялом пол перед батареей, я улегся на подушечку, и почти немедленно отключился, позабыв, кого оставляю за столом в трёх шагах от моего ночлега.

Я проснулся на интересном месте. Времени прошло немного, музыка не успела доиграть.

- Шо я тебе, Вита, скажу. - это был голос Сермяги, - Не при Гарике будет сказано, но привидения есть.

- То шо они есть, покамест ничего не говорит.

- Думай, шо говоришь! Ты видела бога?.. А я видел. Мы с Овчинниковым хуевертили в Херсонесе. Полезли в церкву, там я чуть со стены не ебнулся. Овчина, ловкий, гад, тем более бухой, а я высоты боюсь. Пока долез, Вовчик куда-то ушел вперед, нигде не видно. Я ж долез, спустился, сижу, потом обливаюсь. Навстречу идет мужик, весь в белом. Я сразу не врубился, этот же ишак меня не предупредил. Мы побазарили, а потом выясняется, что никто этого мужика, куда он пошел, никто, кроме меня, не видел. Я спрашивал, видали, с каким я человеком только что базарил? А они в ответ: там никого не было. Это был бог. Причем, что характерно, мне потом это Криницын подтвердил... Ты в курсе, что его убили?

- Я вообще не знаю, кто это такой. Короче...

- Дай закончить. Заебала своим "склифосовским". Церква эта была построена древними греками за тысячу, как минимум лет до нашей эры. Церква.

... ква... ква... ква. Это надо бы не забыть, подумал я, поворачиваясь к батарее. Странно, что Сашко не добавил после "церквы" своё обычно "блядь-нахуй-блядь". Понимает, не богохульствует. Чтобы отвлечься от досадных мыслей, я стал читать в уме стихи, известные и Сермяге: "Потолкавшись в отделе винном... Алкаши наблюдая строго, чтоб ни капли не пролилось, не видали, смеются, бога? Ей же богу, не довелось". Пересчитывать алкашей, как овечек мне тоже не довелось. Вскоре я задремал.

Второй раз меня разбудил безбожный скрип и полушепот: "Гарик, Гарик, иди к нам!" Они возились на моем диване, два будущих скелета. Непривычная к похабным телодвижениям мебель скрипела возмущенно. Я не стал притворяться, и четко ответил: "В другой раз. Не обращайте на меня внимания". После этого я заснул не скоро, но умудрился никого не слышать и не видеть.

Через пару дней мы пили пиво у Сермяги, без девочек, нормально беседуя, как старые товарищи. Як шо Сашко трезвый - золота людына, говорила о Сермяге его мать. Со стены над родительской кроватью смотрел знаменитый фотопортрет "Мальчик с желваками".

- Ты был прав, папа, что не пошёл тогда к нам, - признался мне трезвый и доброжелательный Сермяга, хотя я его об этом не спрашивал, - Там оказался такой... - он помедлил с усмешкой. - ...устоявшийся запах мочи. Тебе бы, мягко сказано, не понравилось. А я... Я, видишь, сглупил.

Июнь 2003

На главную страницу