Чёрная стрела

 
Главная     Тексты     Лирика     Фото     Звуки     Гостевая
 

Это произведение мрачное, преисполненное злобы и человеконенавистничества. Игорь Мирошниченко не человек, не личность, не тип, а просто авторская марионетка. Что автор скажет, то он и делает. Скажет: "Пиздани шо-нибудь", и тому приходится говорить...

Брюс Пупо

Здесь трезвость. Дядю Калангу поить бесполезно, он и так спился. Зайцев проиграл квартиру Колосу и бродит, со слов Стоунза, по трубам. Выпивать не с кем. Разве что с Сермягой. Но пить с Сермягой - всё равно, что пьянствовать со свежевырытой могилой. Рюмку себе - рюмку туда, в яму. Это тоже неполезно, даже опасно. Видимо, Саше (Сермяга он не для всех) Данченко, чтоб не умер, или напротив, чтоб не ожил, нужна постоянно смертельная доза алкоголя внутри.

Чего мы ему только не носили! Маршрут к сермягиному порогу лежит мимо танка и детской библиотеки, затем мимо подземной уборной, наискосок и снова прямо. Если посмотреть с неба или из лукошка Чортова Колеса, маршрут должен походить на молнию СС. Средний подъезд, лестница, созданная для прослушивания, о чём бормочут, уходя от него, курьеры. Сермяга - мастер стоять в дверях и прислушиваться, словно шагнувший из рамы портрет. Поэтому спускаться лучше молча. Вот его синий почтовый ящик, а вот и крыльцо, пустая скамейка под дворовым каштаном... Не каждый выходит из подъезда живым. Указатель жильцов частенько бывает заслонён крышкой дешевого гроба, обитого по советской старинке красным сукном. Раньше Саша делал вид, якобы он не терпит покойников: "Не говорите мне про них, я человек мнительный". Теперь он желанный гость не только за поминальным столом, но и там, где, как поется в нашей версии "Леди Мадонна", кого-то "надо обмывать и одевать".

* * * * * * *

Гарик говорит, что напротив здания ТАСС стоит какая-то шашлычная "Кавказ". Там они, большие крысы, собираются отмечать особые праздники, пролагающие путь к Большому празднику, когда растает туман, человечество издохнет, и людей останется ровно столько, чтобы хватило в снедь другим людям, которые будут служить крысоголовым любителям безлюдья и безмолвия в качестве подушечек для иголок. Представляю, как он расписывает грядущий "Халифат благоденствия" своим сотрапезникам, а те в ответ кивают коническим крысиным рылом. Почему ты об этом не пишешь, спрашивал я его не раз. С его слов, ему важнее вовремя посрать без помех, чем написать безупречной формы рассказ или повесть. Он утверждает, будто в наше время удачный афоризм, рисунок, сделанный за несколько секунд, интереснее больших книг с идеей. Здоровые люди, считает Гарик, перебрасываются названиями - видел, знаю, чужого не прошу, у меня? Конечно есть! А у тебя откуда? Понятно, одобряю. Согласен, Доктор Ла Вей и Джейн Мэнсфилд прекрасная пара. Мне? Сейчас никто. Когда-то нравились большеротые, скуластые, косолапые. Хитрый, по-своему железный человек. Взрослая крыса, по утопленникам-поплавкам переметнувшаяся на берег грядущего. Впрочем, никто никогда не видел, чтобы он за кем-то бегал или куда-то спешил. О чём мне писать, разводит он руками со скромностью человека, знающего себе цену, о чём рассказывать. В шкафу одни пластинки, в голове только мозг, Игорь, один мозг, то есть тут у меня явно не чердак с летучими мышами. И знаешь, меня это, в общем-то, радует.

Я помню его в этой полуподвальной библиотеке - сосредоточенный паренёк в вишнёвой вельветовой жилетке, одну за другой одолевающий тяжелые подшивки советской периодики. В одиннадцать лет! В 72-м году! Помню, шёл я в сумерках мимо читального зала, мальчишка лет пяти, просунув голову в форточку, крикнул: "Тётя! Дядя! Дайте молока!" Чем-то меня потрясла эта выходка, но еще больше я удивился, увидев в дверях библиотеки Гарика. "Ты оценил?" - спросил он с широкой улыбкой.

* * * * * * *

Сермяга не знает, как будет по-русски "одолжить", поэтому он по-украински "позычает", точнее, требует голосом детского призрака - "позычь!" Кому охота смотреть на мир из гроба, конечно, ему позычают. Если Данченко требует денег, самое страшное - это не тащить их к нему на Глиссерную. Нет. Куда страшнее его приближение за деньгами оттуда. Сермяга надвигается по диагонали, мимо гранитного обелиска, мимо бьющего из-под земли Вечного огня. Газовый факел чудом не гаснет и по сей день, полыхая посреди кладбища в самом центре города. Сермяга идет, нахлобучив островерхую шапку жреца, спрятав жёлтые кулаки в темно-зелёную мантилью на "молнии", замкнутой под самым горлом. За его спиною с правой стороны католический костёл, давно отданный под какие-то склады, а слева - разорённая православная церковь, где читал свои стихи в 1927 году Маяковский. Он появляется из переулка, памятного своей уборной. Она уже много лет замурована стеною из гофрированного железа. И чем-то этот щит от духов кабин и унитаза напоминает Стену Адриана, выстроенную против шотландских ведьм. Причём в двух шагах от зловещей (мало кто помнит, что в ней делали, почему ее закрыли, мало кто жив из тех, кто в неё заходил) уборной в коротком, но даже в дневное время жутковато-сумрачном переулке начинался маршрут трамвая, что бегал к переправе на Хортицу. Вагон давно пропал, истлели его шумные пассажиры. Семнадцать лет, как обезлюдел пляж, хорошо видный с пристани.

Между прочим, если провести диагональ без изгибов, сермягин маршрут упирается в угол здания КГБ, в том месте, где, если верить припадочному Ящерице, сыну эстонского полицая, однажды из окна выпрыгнул священник.

И палящий ветер - их доля из чаши. Окна, через которые Данченко смотрит в мир, выходят на руины. Вторая очередь ликерки 1 мертва. Отвергнутый жизнью бетонный скелет. Под сваями, вбитыми в землю еще при Андропове, приседают собаки. К/т имени Ленина - оба в развалинах, и зимний, где была церковь, и летний. Дорога к порту сплошь в опаснейших, незаживающих рытвинах, словно от палящего ветра из глаз Сермяги гниёт асфальт и распухает дроблёный камень. Машины виляют, огибая их, давят, сшибают метисов, что расплодились на стройплощадке. Время от времени на столб с обкусанными проводами вешают венок, значит, под колесами пресеклась и человеческая жизнь...

1 - ликеро-водочная фабрика.

Сермяга не транжир. Известно его бережное отношение к табаку. Он не просто потрошит окурки, но даже собирает табачный дым в холодильнике. Иногда в его окнах открыта лишь одна форточка, иногда - все три. Три форточки приоткрыты под одинаковым углом, только вряд ли ему нужен свежий воздух. Скорее, он затягивает с улицы, всё, что можно. Из выхлопных труб, с волос и ветвей, со дна урн, где "на дне окурков много - хочешь ешь, а хочешь жуй, можешь съесть кошачью ногу или человечий хуй". Данченко знает, что ему необходимо, чтобы жить дольше, и лучше среди тех, кого рано или поздно ему предстоит обмывать и одевать.

Отворив форточки, Александр сидит, скрестив ноги на табурете, и сопит, втягивая невидимые вещества. Он сопел, шумно дышал через нос всю жизнь, сколько мы его помним. Накапливает ядовитые витамины. Маленький головастик, покрытый шерстью, вроде шмеля, сопит, и от поросячьего фальцета Сальваторе Адамо его глаза запотевают. Потом он надевает оттянутые в коленках брюки и отправляется позычать. Мимо вечного огня, чей факел повторяет силуэт его шапки, мимо решёток общественного туалета, вырытого под землей в кощунственной близости от братских могил и храмов. Он не раз врывался под его желтоватые своды, надвинув на затылок монгольский малахай Манды Ивановны, и в жажде недосягаемого требовал от питуриков кальмары, Карела Готта, водки на луне и всего, всего. А Манда Ивановна курила с непокрытой головой рядом с Вечным огнём и делала безразличное лицо, ревновала. Форточки в окнах детской библиотеки расположены в точности посередине оконной рамы, поэтому тот мальчик и смог просунуть голову, чтобы выкрикнуть своё: "Тётя! Дядя! Дайте молока!" Он не умел разлагать сивушные масла на витамины. Если Данченко посадить в таз с речной водой, он может и отнереститься белужьей икрой. Есть люди, глядя на чью походку, поневоле воображаешь их гуляющими вдоль колец Сатурна. И среди них - Сермяга! На его сковороде трепещет "зажарка" в городе живых мертвецов! И палящий ветер - их доля из чаши...

Вот окно его спальни. Двойной занавес из марли, зелёная капроновая сетка от комаров. Я знаю, что висит по стенам - Элвис с гитарой в облаках, Элвис с прижатою к щеке карликовою собачкой. Тина Тёрнер в жакете. И наконец, настоящий портрет в ясеневой рамке - хозяину дома не больше пяти лет: Тётя! Дядя! Дайте молока!

Окно под самой крышей. И кукла-двойник дыбает глазами манекена. Глазами в колбасной оболочке. Сермяги дома нет. В холодильнике охлаждается табачный дым.

Сермяга не может исчезнуть.
Он будет жить здесь и там.
Пропадём мы - он останется здесь, где нам не место.
И там - где мы никогда не будем.

* * * * * * *

У трамвайной остановки торговали с прицепа мороженой рыбой. В послеполуденном сумраке между квадратных колонн прохаживался человек. Когда подъезжал трамвай, он останавливался и, улыбаясь уголками губ, смотрел, кто из него выходит. Ниша с колоннами была частью фасада прогоревшей церкви, её устроили в помещении бывшего кинотеатра, и человек, был он ростом выше среднего, пару раз заглянул в пыльное стекло запертых дверей, припоминая, с какой стороны находились кассы, а с какой буфет. Было самое начало марта, солнце не хотело показываться, полюбоваться им можно было разве что на закате, с пристани.

- Начинаю зябнуть, - вымолвил он и поежился. Он с усмешкой представил сцену, свидетелем которой ему довелось быть вскоре после смерти Черненко: Гарик за столом возился с лоскутами искусственного меха, а напротив сидел Данченко с бутылкой и, вытягивая желтые, вроде ступней, ладони, стонал: "А я им говорю - посмотрите на эти руки, это шо, руки тунеядца?! Сволочи вы, сволочи". Гарику не хватало стажа до пенсии по заболеванию общего типа. Словно по заказу мимо прошагал Сермяга, даже не глянув в нишу, где клубился сумрак и ходил Игорек. Голову Сермяги покрывала пыжиковая тюбетейка, глубокие морщины говорили о затяжном самоубийстве водкой и табаком. Но пока что пропадали водка, табак и другие люди. Сам Сермяга, несмотря на мертвяцкий вид, явно не спешил туда, где многие и многие успели исчезнуть.

Игорю нередко мечталось об избавлении от какой-нибудь женщины. Все в этих грезах было подробно, словно уже произошло. Беременную Лину он собирался спихнуть со скалы на Хортице. Удостоверившись, что ее треснувший череп треснул навсегда, сидя на уступе, принялся шумно причитать, проклиная случившееся, мол, лучше бы на твоем месте был я и тому подобное. Говорил, давай дойдем до ступенек. Острые камни. Брык, и виноватых нет. Расписались в апреле, а несчастье приключилось в августе. Чорт его понес отпетрушить этого рахита. Сумчатая Мышь родила ему сына. Игорь радовался, будто где-то под Рязанью русские люди назвали его именем большой березовый пень.

Через пять лет за его спиною бухали ботинки другой красоты. Дева та была актриса - Марина Подлесная. Однажды, возвращаясь из Днепропетровска (ездил катером меняться дисками, от Гарика Игорь перенял страсть к барышничеству, и ни капли не стеснялся, советский дух гешефта, дефицита добавляет перца в нашу кровь) он услышал из окна своей кухни голос актрисы. Она прилетела из Москвы-Ленинграда, успела "хапнуть травы", и варавила песню собственного сочинения, типичный номер для спектакля. Всему двору на потеху, включая Армянского Карузо, обиженного в детстве каким-то Параджановым за двести грамм "дюшесок", предпочетшим сохранить инкогнито, прозондировав жопку этого школьника. Говорят, эту Марину любил рокмэн Безьян, кто-то еще, все от нее как от Сермяги охуевали. Она летала даже в Махачкалу. Смалила бесконечные папироски с дурцой. Была совершенно фригидна и невыносима. Игорю хотелось отпилить актрисе мучнистые руки, словно нарочно, вручную пришитые к туловищу с двумя пупками. Но одни рассорились вдрызг из-за евреев. Пыря (оказалось, ее прозвище) улетела в Дагестан, а в дальнейшем сдавила мучнистыми руками жопу дурака-немца, у того что-то вытекло, попало внутрь. Она родила ребенка. Какой-то полупитурик из окружения малохольной Анны, что занималась пантомимой с глухонемыми детьми, сказал Игорю: "Кто была эта красивая блондинка с длинными волосами?" Почему никто не замечал, не осуждал колбасок, набитых ватой?

-Где она лазит? - произнес Игорь голосом Азизяна, вослед очередному, чуть ли не десятому трамваю. Из него вышли два солдата и цыганка в розовых гамашах. Ему показалось, что они направляются в церковь, и он спрятался за колонной.

Кстати, о камнях и гостях. Год назад Сермяга погрузился в жесточайший траур. Посетителей он принимал в сгорбленной позе, словно очерченный карандашом, и едва слышно говорил, глядя перед собой на заслоняемое шкафом:

-Помнишь девочку? Нет ее больше. Моей девочки...

Посетитель, вытянув шею, заглядывал за шкаф, и видел черно-белое фото на паспорт. "Девочка" напоролась на Сермягу в психбольнице, в дурдоме. Очень скоро она, дергая подбородком (рот у нее был с одной стороны крив) звонила в Сермягин звонок, и хозяин шел отворять на его глухие птичьи трели. Далее в ход шла катанка. Девочка оказалась "синячкой и вонючкой". Настал черед вибратора и фаллоимитатора. Это Гарик не поленился вывезти их из Москвы завернутыми в грязное махровое полотенце на дне томатной сумки Доси Шандоровича - все для Сермяги. Девочка попала под самосвал. Потом она приходила к Сермяге со словами: "Не верь, что меня нет. Не смей думать, что я не вернусь". Подбородок с кривым ртом снесло задним колесом. Поэтому слова извлекались из бульканья не выпитой водкой. Между прочим, Данченко рисковал, затевая жонгляж вибраторами под носом именно этой девочки. Мужем ее сестры был тогда Алик "Альберт" Бейтаров. Человек безжалостный и бесстрашный, что видно по одним его срокам. Ни каторга, ни цыганская ширка, а до нее годами вливаемые в глотку пожарные струи бэцмана 2 с водярой не смогли растворожить его железную волю и молниеносный кулак.

2 - вино "Бiле мiцне".

Сермяга давно попал в поле зрения Альберта, но применяя особую магию держался смутно, не прорисовывался, выказывая четкие черты, необходимые хищнику, чтобы не спутать добычу при роковой случайной встрече. Неприятная встреча состоялась чорт знает где, когда, когда можно было умереть гомосексуалистом, ни разу не увидев гомосексуальной порнографии, то есть в семьдесят седьмом году, возле пивного ларька, где сейчас стоит огромная безобразная церковь, с колокольней формы собачьих яиц.

Вросшие в землю частные дома, сплошь одноэтажные, не загораживали жаркое июньское небо. Тень с иллюзией прохлады давала только стена мебельного магазина, ступеньки крыльца обсели мужчины в махровках и шведках. Опасались не того, что кончится пиво, а что бокалов не хватит, не во что набрать. Старшеклассник Данченко, зассатый с утра, сидел прямо на земле, свесив на волосатую грудь свою голову эмбриона, рядом обсыхали на солнце две пустые кружки. Альберт появился не один, скоро оценил положение и скомандовал тем, кто пришел: "Соберите бокалы". Один молодой подошел к Сермяге и спросил:

-Тебе бокал нужен?

-Я повторять буду, - донеслось из-под головы эмбриона.

Бейтаров мгновенно распознал врага и сволочь. По-волчьи щелкнув зубами, он резко обернулся и четко, словно вспарывая ветошь, произнес:

-А у тебя деньги есть, чтобы повторять? Болван...

Сермяга засопел, поднялся и медленно шевеля шарнирами упиздил вдоль трамвайной линии. Что если он специально обкуривает пальцы до этой вот желтизны, какая была у старой мелочи, а потом идет в условное место, где все из дерева под старину, и в одной доске предусмотрительно вынут сучок. В назначенный час к уборной подкатывает лимузин, вылезает банкир, заходит, просовывает в дырку хуй и дядя Саша, не выпуская изо рта чинарь, теребит банкиру не хуже неродного отца. Пальцами, пожелтевшими от махорки. Дают же морякам обкуривать трубки самых престижных марок...

Ну а все-таки, что насчет Каменного Гостя? Представим себе его, поднимающимся по ступенькам сермягиного подъезда, а за ней, словно в одержимом эротическим помешательством планетарии, летают вибраторы, фобосы и деймосы яичек, отражаясь в пропащих глазах девочки, что оказалась синячка и вонючка. А где-то под светофором дрожит, точно хвостом, выхлопною трубой палач-самосвал, готовый к исполнению приговора. А статуя, высоко поднимая цементные колени, одолевает ступенчатые этажи. Странное дело, истукан не дышит, но движется не так, как должны это делать бесплотные призраки, будто проплывая, не касаясь земли - он именно шагает, и от ударов его каменных подошв жужжат и дрожат железные прутья перил. Неожиданно дверь в каюту бесчинств дяди Саши распахивается и на площадку выходит он сам, по обычному выражению, в состоянии не стояния. Столкнувшись с каменным чудищем, Сермяга качнулся не назад, а вперед, обдавая перегарищем холодный лик могильной тумбы. Еще одна необычная подробность - оба они почему-то кажутся одинакового роста. Гримаса пьяной ненависти сжимает сермягино лицо, глаза вылезают из орбит, брови становятся дыбом. Он сжимает пальцы в кулаки, но, сообразив, из чего сделан противник, тут же растопыривает пальцы пятернями. "Шо ты хотел? Ты - петух! Хуй понюхать?!" - звонко, несмотря на козьи ножки, с надрывом молодого Леннона выкрикивает Сермяга и, не дожидаясь ответа, обоими руками толкает гостя с лестницы, статуя теряет равновесие, отвесно валится вниз и, налетев головой на радиатор отопления, рассыпается грудой мелких обломков. Дядя Саша с похотливой улыбкой оттягивает трикотаж тренировочных, показывает отбитой башке истукана залупу, убирает ее обратно в штаны и скрывается за дверью, откуда слышны два женских голоса, один поет по-французски. Так завершается встреча сермяги с кладбищенским големом...

Воображение Игоря собиралось развить сцену осквернения Сермягой останков дважды угробленного командора, но он был вынужден сделать несколько шагов вперед. Та, кого он ждал лишние полчаса, приближалась со стороны Вечного огня, он ошибался, полагая, что она воспользуется трамваем.

- Хай - прошептала она, подставляя щеку, побитую пудрой.

"То вжэ нэ хай" - ответил про себя Игорь словами из песенки "Вернулся таки я в Одессу", и тут же, обмахнув костяшками пальцев испачканные губы, спросил девушку вслух:

- Люба, вы конечно видели "Последнюю реликвию"?

- Нет, а... what's it?

- Это фильм про борьбу сатанистов с католиками.

- Ах да, фильм. Видела, конечно. Да, видела.

- Я тут, пока вас не было...

- Извините, зашла в институт. В шьколу.

- Бросьте...вспоминал...его впервые показывали здесь, в этом кинотеатре, чуть и не двадцать лет назад. Те, кто попал на утренний сеанс, успели разболтать, что Эве Киви, что видно ее грудь, и к двум часам, представьте, что тут творилось, пандемониум. Мне запомнился разговор двух кинозрителей, очень короткий вопрос-ответ: Ну и шо там за реликвия? -Та! Два мослака! Разбили ящик, а там два мослака! ...Пойдемте к парку вот тем путем.

Они свернули налево и, миновав кирпичный фасад летнего кинотеатра, скрылись за углом.

В проулке пахло человеческой мочой. Доступ к туалету преграждала "Стена Адриана", сама уже ржавая, усталая.

- Между прочим, питурик Адриан не только возводил железную стену, чтобы ведьмы не порхали туда-сюда. По его приказанию христианина Евстахия ввергли в медного быка, и там зажарили. Представляете?

- Евстахий? Что-то знакомое.

- Наверняка. Вспоминайте аккуратненько.

Крыша уборной заросла сорняками, ветви дикого винограда нависали над решетчатым окном: Тетя! Дядя! Дайте молока!

- Был среди римлян такой военачальник - Евстахий. Движение в поддержку армии и тому подобное. Пузырь, соломинка и лапоть. Говорят у генерала Дразнина помимо слабоумного сына, назовем его Винченциу, оставалась еще и дочь. И эта дочь - Сруль, которую так хорошо знает Гарик.

- Гарик... Как он?

- В Москве. Но вернемся к Евстахию. Представьте себе, однажды из лесу к нему выбежал олень и у оленя между рогами сверкал крест. А? Эффектно?

- Эффектно...Ух ты... крест...

- После этой встречи лесной, римлянин начал выебываться, и в конечном итоге угодил в медного быка, откуда его бог не выпустил...

Напротив Водоканала они пропустили вереницу дешевеньких машин, в каких днем разъезжают по городу мелкие порученцы. Рабочие, чтобы было ровненько, полным ходом приводили в божеский вид Сермягин подъезд. Начальство помнит даже про самых странных своих подданных, а обыватель все равно воняет в очередях, не довольный.

- Сейчас он оттуда выбежит. С вибратором между оленьими рогами.

- Кто?

- Данченко. Смотрите, разве это обычный подъезд?! Скорее вход в жилище и святилище того, кому подобает обитать в святилище среди двух диванов. Разве я вас не знакомил? Двух микробов - добавил он не вслух.

- А-а - сказала Люба неправду на английский манер.

- Известна ли вам судьба братьев Войновичей? Оба выбросились из окна с интервалом меньше года. Обоих связывала с Сермягой абсурдная дружба. Старший - Василий, обучал его карточным фокусам. Младший - Сергей, вылитый Винсент Прайс...

- Вау!

- ...учил Сермягу фотографировать. Девочки на пленке, из песни слов не выкинешь. Э-э, а вот из окна может вылететь, все, что не пролезет в раму.

- Вы рассказывали про... ваш знакомый, толстый человек, выбрасывал в окно с улыбкой ножи, вилки, здорово!

- Это Костя. Войновичи оба сумасшедшие. Младший запивал водкой целые упаковки таблеток. Я знаю место, куда упал старший. Двор-полуколодец. Хотите верьте, хотите нет - на рисунок мелом "ад-рай", прямо чвяк, с пятого этажа. А младший, фотограф, тот в дурдоме. Но тоже из окна. Знаете, что он делал, чтобы рассмешить малышей, если снимал в детсадах, вот так: Аря-аря-аря!!!

...что здесь творилось, когда к военкомату подтягивались призывники плюс их родня, так и хочется сказать, на подводах. Данченко страдал ужасно. Они не просто горланили, мотая головами в платках жуткие народные песни. Они гадили. Это про них Саша сочинил:

В подъезде стоит запах мочи.
Повсюду шныряют псы-стукачи.
Хоть ором(sic) от них кричи!

Гарик знает как дальше. Жаль, никто не снимал. Кинокамеры в те времена мало интересовали колхозников, хотя и были по карману большинству из них. Они признавали только фото. Несчастный Сережа Войнович рыскал по селам в поисках клиентов. Его бизнес назывался "луврики" - раскрашивать черно-белые портреты крестьян, в особенности тех, кто умер. Смрад стоял ужасающий, но никто не падал в обморок. Провожали в армию. Среди офицеров традиционно большой процент пососать у вонючих призывников прямо кабинете. Вам интересно?

- Очень.

- Данченко, кстати, никогда, возможно и ныне не произносит слово смрад.

- Ух ты, почему?

- Он говорит и пишет "смард". Смард - хорошее название для ритуальной службы.

Игорь словно что-то вспомнил, и резко обернулся, он уставился на чешуйчатый купол башни костела, видный ему одному, Любе его не позволял видеть рост.

- Что вы? - спросила она, привстав на цыпочки.

Каблуки ее сапожек были почти одной длины с их голенищами. То есть каблуки могли сойти за продолжение девичьих голяшек, если в районе подъема отпилить стопу, одну и другую. Крахмальные щеки оплывали за уши без мочек, в уголках носа кожа была плохая, незаживающая. Машины и женщины гниют в одинаковых местах...

- Я который раз подумал, ведь Сермяга живет в зловещих декорациях фильма ужасов. Оскверненная церковь, костел, где со времен оккупации не звучит орган, зато отравляет воздух неисправный механический скот - машины. Тут же под боком захоронения - братские могилы, и на одной глубине с мертвецами под землей, в кабинах отсос от темна до темна. А при советской власти, когда туалеты на ночь не запирали, после полуночи тем более. Просто какой-то "Дом напротив кладбища".

- Вау, что за фильм! Попросите Гарика, чтобы он нам его снова показал.

- Покажет, я думаю. А знаете, что у него есть, что он мне показывал? Там все про Вас...

- Да? Нет, не знаю.

- Записка от вашей подруги Нормы Джин: "Передайте, пожалуйста, Любе, что ее разыскивает..." Кто?

- Дека-на-ат.

- Верно. "Там идет борьба за ее оценки". И подпись - Norma Jean.

- У него наверно много разных автографов? И вообще других вещей...

- Да. Фонарик актера Глузского, это действительно так. Но, как Вам объяснить. Вещей у Гарика - больше, чем мы думаем, меньше, чем мы знаем. Основная коллекция у него здесь, - Игорь легко постучал Любе средним пальцем в лоб.

...кстати про оккупацию. При Адольфе в кинотеатре имени Ленина демонстрировали фильм "Вечный жид". Картина тенденциозная, призванная поддерживать у лояльных нацистам граждан чувство превосходства и злость... Что я хотел сказать... вот, когда я вспоминаю, что творилось здесь между Сермягой и военкоматом, мне кажется, отснятые здесь кадры очень пригодилась бы для картины, которую давно пора выпустить. Она должна называться "Вечный гой".

Люба промолчала.

* * * * * * *

Осенью 1995 года у Гарика гостил паренек из столицы. Спортивный обозреватель газеты "Новый Гуль". Гарик всегда джентльмен, гостеприимный, несмотря на внешнюю мизантропию, без устали показывал молодому человеку (это он подарил Данченко плакатик "У Лимонова честное лицо") в старомодной вельветовой кепке красивые места на Хортице, в Дубах, в порту имени Ленина, вблизи знаменитой плотины. Однажды вечером Игорь привел Любу Прялкину. Московский юноша церемонно пожал протянутую ровесницей крохотную руку и сразу пошел к форточке - подымить. Все вместе расселись смотреть картину с Кристофером Ли в роли графа Дракулы. Фильм оказался длинным. Около десяти вечера Игорь пошел провожать свою маленькую знакомую. Причесывая перед зеркалом свои рыжеватые длинные в то время волосы, он перехватил свирепый взгляд обозревателя - тот из комнаты снизу вверх смотрел, как обувается девушка. Прогулочные ботинки были так малы, что больше походили на детские пинеточки. После ухода гостей молодой человек поспешил высказать Гарику свое мнение:

- Зачем, не понимаю, зачем Вы, Георгий Саладдинович ей это показываете?!

- Игорь позвонил, вот я и показываю, - спокойно отвечал Гарик, соображая, не сходить ли им завтра в краеведческий музей, - А что?

- Да нет, я-то думал с ваших слов - это фигура. А тут - жидовский лилипут. Окурок.

Гарик явно не был склонен выказывать бурные чувства:

- Пожалуй, вы правы, - с улыбкой произнес он в ответ на горькие слова москвича, - Бог леса не ровнял. Окурок так окурок. Скорее огарок. Черныш-огарыш. Но она талантливый человек, хорошо рисует. Ей стоит помогать.

- Себя Вы только этим и убеждаете...

- Скажите это Игорю, или вам придется обождать лет пять, пока им самим не надоест. Между прочим, первой реакцией Данченко на лицо писателя Лимонова, фото был в "Комсомольской правде" стали слова: "Как на такое лицо у негров хуй поднимается?"

* * * * * * *

Игорь носил Сермяге пиво к девяти утра. Что скрывать - такое было несколько раз. Даже Гарик и рецидивист Лемешко побывали в шкуре бурлаков сермягиного идиотизма - однажды тот целый день дотемна протаскал их по Днепропетровску якобы в поисках очередной девочки. Адреса он не знал. Разумеется, безнаказанно, его даже не упрекнули. Игорь принес пиво, Сермяга велел поставить ему бутылки на главный в доме круглый стол. Сам он в белой мужской майке сидел к вошедшему спиной. На диване были разложены порножурналы. Судя по бакенбардам, прическам, фасону одежды на первых кадрах - материал не позже середины семидесятых. Кроме порнографии, кругом на полу, по табуретам стояли емкости с остатками воды и того, что Данченко предпочитал ею разбавлять самостоятельно, чтобы ни капли не пролилось. Данченко сопел, сопел, переворачивая страницы и, наконец, почуяв недоумение Игоря, обернулся и, улыбаясь осоловелыми глазами, вымолвил: "Алёна должна прийти".

Тогда в желтоватом воздухе комнаты-почечницы Игорь пережил странное наваждение. Ему показалось, нет, не сию минуту, в девять утра, а в другое, точно ему неизвестное время, будто маленькие лемуры-участники отдаленных порносъемок вылезают из картинок журнала и как есть в бакенбардах и косметике карабкаются, копошатся вокруг сомкнувшего осоловелые глаза хозяина дома, издавая звуки, сродни позвякиванью посуды в шкафу...

Рассказчик в "Черном коте" Эдгара По замуровал чудовище себе на погибель рядом с трупом. Данченко, скорее всего, запер порнографических человечков в шифоньере, где до сих пор хранятся магнитные ленты, в том числе и коробка с конспиративной надписью - "Чистая". Между прочим, шкаф этот целиком ручной работы, свидетельство трудолюбия и мастерства сермягиного папы-мученика. В одной из дверок имеется окошко, сначала оттуда смотрела Шер с обложки болгарского журнала, потом хозяин заменил ее портретом Эдуарда Лимонова. Если вещички, отнятые Сермягой у порномалышей настоящие, кто знает, возможно, они еще живы и, отгибая угол лимоновского лица, цокают сквозь трещину в стекле (оно треснуло от удара лбом - пьяный Сермяга любит целовать портреты своих любимцев): "Тетя! Дядя! Дайте молока!" если может быть одно, то почему не может быть другое? Что, если цветные пигмеи размножаются, и дядя Саша вынужден время от времени топить их в допотопной ванне, куда он сам иногда "залезает". Или личинки партнеров по фотоебням погибают сваренные вкрутую, плавают маринованные в банках многократного использования, влипли в лед, рядом с присыпанным снежным порошком фаллоимитатором. Хранить его в морозилке посоветовал Сермяге Гарик, чтобы огромный обрубок с яйцами внушал ужас излишне любопытным гостям, из тех, что готовы "нырнуть в холодильник" пока хозяин дома спит на одном из диванов. А может быть, вообще, при порноспаривании происходит не зачатие новых, а исчезновение лишних, и число человечков остается без изменений?

В эпоху диско мы придумали для Саши песню в стиле соул, сальный фанк, который и поныне перекраивают питурики в своих целях. Сермяга должен был петь, тужно подвывая:

Они не согну-у-ут.

А трио - Шея, Снеговик и Манда Ивановна по-блядски, со свербящей перемодуляцией в дискотечных динамиках:

Твой супер-прут.
Из-под воло-ос капает пот
Щекочет нос, потеет живот...

Хорошо вспоминать такое сидя в одном ботинке перед зеркалом в полутемной прихожей.

...получив деньги на бутылку, чтобы не беситься "между собакой и волком", пока не спустится ночь и не потекут рекою посетители, а с ними и водяра, Данченко выдержал паузу, и начав с привычного: "Да, слышь, папа, а тебе случайно не надо..." Предложил Игорю "взрослое интимное белье" только для игрушек, в общем, лилипутские размеры для сермягиных кукол, мужские часы, батники. Все фирменное, ношеное (!), но новое.

Мою сестренку осмотрел тут врач... Не вашу, нет, не вашу. Врача вызвал себе Сермяга: "Заебал этот кашель". Теперь ему известен диагноз - бронхоспазмы. Мог бы озолотиться не рекламе таблеток от кашля. Ведь нет такого места, то есть в любое помещение, куда успели прорубить дверь, Сермяга войдет, не хуй делать, и все ему будут рады.

"Дневник неудачника" - любимая Сермягина книга. Читать ее медленно и удобно. Обернутая в белый ватман, она не слезает с его подоконника так, чтобы ее можно было нашарить пальцами, не отрывая от подушки голову. Сборник навеянных атмосферой Нью-Йорка миниатюр пришелся по сердцу Сермяге, заменил ему биографию Муссолини и более редкие книги про страшных людей. Аккуратный томик все время заложен билетом на футбол в одном и том же месте:

"Дьявольски похохатывая - я парил, я бился в истериках и мастурбациях. Я глотал собственную сперму, перемежая ее глотками вина - нектар и амброзия богов". "Вот пример для молодежи!" - было написано рядом рукою хозяина, без нажима, простым карандашом. Мы при этом не присутствовали, и видеть этого не могли, но сколько раз, должно быть, взгляд дяди Коли по кличке "Петух", того, что нигде не снимает кепку-аэродром, упирался в "pale blue eyes" Лимонова за стеклом дверцы шифоньера. И кто знает, сколько раз прижимались к стеклу Сермягины губы. Может быть, Сермяга, спустив тренировочные, трется ягодицами об лакированные доски "домасделанного" шкафа, бросая вверх через плечо взгляды выпуклых глаз мультимальчика, которому окурком взорвали шарики.

Гарик приветствовал увлечение Игоря Мирошниченко этой исключительной личностью. Объект своих иронических и почтительных наблюдений при немалом количестве прозвищ они почему-то не решались назвать "общий знакомый".

* * * * * * *

Небо над парком казалось выше, хмурое, оловянное. В верхушках черных деревьев время от времени шумел ветер. Что это я ей зубы заговариваю, думал Игорь, словно я гангстер, который по сюжету обязан заставить, предварительно выудив нужные сведения, жертву выпить отравленный виски. Он все еще не мог переварить недовольно-удивленное: "Алё-о-оо" в трубке. Выдумывает. Смоляное чучелко рождает затеи. Де Фюнес в платке рязанской бабы. А под платком толстая седая волосина-макаронина. Один глаз полузакрыт, и если оттянуть веко, выкатывается мутная капля. Без платка и шубы - едкий запах шампуня, нехороший, так пахнет запоздалое лекарство. И от загривка, до постоянно сырой поясницы, покрытой водорослями волосков, куда не добирается ручонка с бритвой - вонь, этническая вонь. Туловище отсутствует, конвейерная сборка, совместное производство. Пятно под левым ниппелем, сургучное, как подметил бы крупный романист. А размеры - чернильница, блядь. А голосок - с таким во ВГИК за взятки не принимают: "Я же жь страшько". Святые угодники! Легче вообразить, как рейсхфюрер СС обнимает Алину Витухновскую: Вы горячи и я горяч, ну и так далее. Акцентище такой что... не акцент, а просто абажур из шкурки вонючки, сколько его не мой, прогреется от лампочки и снова смердит. Татуировка есть такая - "вот что нас губит", а надо бы " вот что нас душит". Смард есть смард.

- Машины гниют. Женщины и машины прогнивают в одинаковых местах.

- Вау! А надо мной жiвут слоны. Музыка - сплошной Казаченко. И курят, дым с площадки заползает мне под дверь. Bother.

- То он в бронзе, а то он в мраморе. То он с трубкой, а то без трубки... Глядите-ка, оленя подреставрировали, заднее копытце у него совсем было отбито, торчал кусок оголенной проволоки... На танцплощадку зайдем? Дубы все обреченнее. Все плотнее проступает холод мертвого космоса. У группы "Горячий шоколад" была поразительная песня Cicero Park (is dyin' out). Дайн'аут - жутью веет, правда - вымирает. Ледяной ветер внешней могилы выламывает рельеф живого прошлого. А глобус вертится под ножками капризных паразитов. Им за капризами не видна гибель того, что достойно вечности, и гибель этих мест требует жесткой мести, одинаково ледяной, точно удар в нужную клавишу. "В джазе главное вовремя ебнуть". Как и в фильме ужасов. Чтобы вызвать шок и оставить ужасающий след. То он с трубкой, а то без трубки... Мы не далеко ушли? Вы не устали? А "трубки" у Сермяги украли. Вынесли.

- Да! кто!?

- Один сумасшедший. Какое легкомыслие. Дубовая листва гуще лежит на тропинках. Я всегда отмечаю это, гуляя здесь. При воспоминаниях неизбежны самоповторы, все, кто жил в одно со мною время: Гарик, Азизян, Сермяга видели, помнят одни и те же вещи. Но каждый видел их со своей точки зрения. И если найти своеобразный ключ к этому кукольному механизму, можно его оживить, и любоваться им до бесконечности, то есть, пока не надоест. Вы знаете, если перейдем через мост и одолеем лабиринт между гаражей, мы попадем на студенческий пляж. Не знаю, почему его так назвали...

Там произошла первая встреча Сермяги с Жорой из Облздравотдела. Днем. Третий был Женя Неровный. "Кривой" - звали его более блатные. Арлазоровского типа переросток загадочного возраста, мальчик испорченный, превратившийся в назойливого дядю сразу, экстерном. Назвать его подростком не было никакой возможности.

...Так как? Давайте сходим, посмотрим, что там творится теперь, аквапарк ли полное безлюдье, место, в котором жить нельзя. Что вы там засмотрелись? А! Я тоже вчера отметил, коряга - в точности обгорелый труп, даже пальцы скрючены.

Они пошли к насыпи вдоль залива с тротуаром, ведущим к мосту, через выгоревшую танцплощадку. Одно время внутри ее устраивали собачьи бои. Всюду чернели лысые скаты, с их помощью очерчивали бойцовский ринг. Недавно к ним добавились фрагменты уничтоженных тополей. Игорь пихнул ногой одну покрышку, из нее выплеснулась вода. Люба дернулась в сторону, неприязненно, как показалось ему.

Гарику знаком этот мышонок табака. Он говорил: Ты бы мне все равно не поверил - таких ловили на отравленный хлебный мякиш в районе мусорника (здесь постепенно начинает играть Duran Duran), закачивали через жопку велосипедным насосом воздух. Речь естественно идет о рядовых, беспаспортных крысах. Этих никто не ловил, этих никто не травил, этим никто не препятствовал. Получай паспорта, меняй паспорта, бегай, мотай на ус, куда еще можно дриснуть. Если сидеть на крыльце, пить водку и подстреливать в пах и зад молодежь ее возраста, "креатив", и видеть их агонию - это бабье лето, все вокруг будет вспыхивать колдовскими красками. Солнечно, не жарко, а вокруг, регулируя скорость, шагают люди семидесятых годов. Бабье лето. На остановках шуршат плащи и кленовая листва под ногами. Нужно было только замариновать младенцев в утробах, чтобы те там так всю жизнь и плавали. Песня "Письмо матери" звучит для наших гостей первый и последний раз: Мой сын прописан в животе...

И танцплощадка была бы цела. И кинотеатр показывал бы венгерские, румынские фильмы, которые не надоедает пересматривать. Если бы разум выступил против размножения. Если бы род повыветрился, сам себя проводил бы в армию, куда-нибудь в прорубь. К рыбкам. А то вот кого я привел сюда, на пепелище, куда привык приходить один и стоять среди черных дубов, накапливать друг к другу "отравляющее чувство сообщничества"? На подъеме, поддерживая рукой свою спутницу, он снова увидел вместо танцующих девиц отслужившие свое черные покрышки.

* * * * * * *

А в это время дома у Гарика кипела страшная работа. Хотя внешне это было не заметно. Никто не смахивал паутину, не двигал мебель, за окнами эркера виднелось хмурое небо. Вертелась пластинка, рассыпая шелест ударных, щеточек, дымчатый саксофон после извилистого соло вовремя ввернул элегантный проигрыш и уступил место роялю. От такой музыки возникала иллюзия, будто за окнами идет дождь, фары автомобилей глубоко отражаются в асфальте, кромсаемом косыми струями. Игорь должен был шутя уговорить Любу лечь в багажник, где она задохнется. На пустыре с вывеской "Парковка воспрещена (кроме машины с карлицей в темном ящике)". Маленький человечек, угодивший в металлический зоб, пропахший бензином. Пролог детективной истории. И музыка подходящая. Гарик был занят сочинением письма Срулю, которая сидела в тюрьме, ожидая суда за хранение и сбыт. Вот что он писал, время от времени он поправлял скрипучую настольную лампу:

Милый Сруль, что между нами общего? Равнодушие. А оно исключает сильные чувства. Дьявол не болельщик. Черти подталкивают, да? Что еще делают черти, Сруль? Тянут за ноги ко дну. Как вы там понаписывали? "Всякий грызун боится запаха детей"? Мой хороший друг боится, что запах грызуна, искавшего прохлады на могильном мраморе его груди, все-таки разогрел его кровь, и грызун, в свою очередь, отогревшись, стал безбожно (или божественно) вонять. Кто виноват? Грызун спасался от жары и вспрыгнул не на ту могилу. Почему сразу не прогнал? Зачем прогуливался, вырабатывая с грызуном "отравляющее чувство сообщничества"? Сегодня еще заявятся, если только... что если? И так до бесконечности.

Мальчик написал в газету "Спасите меня от папы". Сермягин папа вырезал заметку, потом показал Сермяге со словами: "Спасите меня от сына". И подписал себе приговор. В этой истории, которую по известным мне причинам я мог бы назвать "Игорь и белка", или "Девушка для бритья", я охотно умываю руки или если угодно, вытираю палец. Все кого-то тянут за ноги ко дну. Например, братьев старшего и младшего подозревают в мужеложстве, но это только верхушка айсберга, как говорят в Баку. Зная, что знаем мы, почему нельзя представить оргию с участием обоих братиков, папы Романа, мамы Тамилы и дяди в кожаной куртке. Разве не возможна такая "Летка-Енька" семьи Коваленко? Тянуть ко дну надо чужими руками. Руками других утопленников. Знаешь, какие мне снятся щипцы, клещи! Сон - мой маскарад, где никто не радуется, что туда попал.

Среди двух соперников не может быть победителя. Побеждает некто третий, полностью равнодушный к их страданиям, стараниям, отваге. Кто-то посторонний, столкнувший баранов лбами. Закрывайте двери, берегите тепло. Говорят, Насера отравил массажист, втирая специальную мазь, от которой останавливается сердце. Главное познакомить противников и вовремя уступить поле битвы, что нам путаться под ногами героев! И какими ногами!

Чорт чертенка подтолкнул, тот захлебнулся, всплыл - сбежались отдыхающие, оказалось это - Ванечка, ребенок с деревянной башкой. А чертенок тем временем, воспользовавшись замешательством, пролез в коляску и был воспитан, как родной, законный сын. Сруль, мне нет дела, что ты пишешь, а тебе до моей писанины и подавно...

Игорь возится с хомяком, а хомяк давно уже бежит от него прочь, сколько позволяют хомячьи ноги. Жду упреков, что ж ты молчал, друг называется. А зачем говорить про то, что надо видеть?! Карлица - это жуликоватый клоп. Форма одежды огородная. К твоему сведению, она соврала через полчаса после знакомства. Горбатенькая мечтательница чувствует, что не вырастет больше, и поэтому фантазирует. Сложением она напоминает точилку для карандашей, и действительно хорошо рисует. Талант ее настолько очевиден, что не вызывает зависти. Я это отметил. Но Игоря я учил отмечать другое - вранье при первой встрече, например. Он разучился ценить искренность улыбчивых, большеротых приятных баб, и не заметил, как на шею ему уселась пудовая черная муха. Гулливер среди своих и недоразумение с точки зрения... если в мире уцелел уголок, где возможна другая точка зрения.

О, Сруль, срочное сообщение из Израиля: В трамвай зашел сорняк, устроил кавардак. Взорвали. С автобусных остановок уже добираются до отелей и кабаков. Представь, каково человеку, чьи яйца были бы целы, если бы он тихо чинил электробритву в СССР, чувствовать, как эти яйца отрывает взрывная волна чудовищной злобы, гвоздей, болтов, что еще они кладут в эти бомбы. По-моему, две музыки, самые не выносимые - арабская и латиноамериканская. А тебе, наверное, нравится и та и другая? И вот - болты впиваются в живот, отлетают яйца, Чорт нас занес в эту живодерню. И человек, истекая кровью на носилках, лопочет в пудреницу: Шабаш, помираю.

Но мне доводилось выслушивать странные вещи от моей приятельницы Былины Друидовны Поводырь, с тревожной улыбкой она сказала мне следующее:

- Увы, те, кто гибнет, это в основном местные семиты, а до наших этим не добраться.

Никогда не думал, что она этим интересуется, но еще больше меня поразило ее отношение к происходящему там, куда она в последний миг передумала, в общем, соскочила с конвейерной ленты, одна из тысячи фигурок, хмурых и хрупких. Возможно, она права. Какой-то Дин Дали-Дали-Да, ее щенячья любовь со школьной парты, занимает там серьезный пост. Мэр Эзопа, депутат Сохнута, я плохо хаваю их термины. Сам думаю, что мои здешние знакомые, такие как Селедка и Строганые Голяшки мелко плавают, чтобы их взрывали в курортных отелях, им и там свободно могут задать вопрос: "Та у тебя бабки есть, шоб повторять? Болван!" И в очередной раз унижение спасет Селедке жизнь, а Голяшкам еще и голяшки. Мохнатый пузырь, зажаренный на собачьих веревочках.

Селедка явно не помнит всех, с кем слонялся по Запору от кабака до кабака. Можно ему написать и вовлечь в мемуарную переписку. Начав письмо так: "Мужик, тебе хуево? (Актерское мастерство Сермяги проделало большой путь от "болвана" до "мужика", когда-то у него отнимали бокалы, а теперь кладут рядом сушеную рыбку). Ты меня, наверное, не помнишь. Это я тебе принес графин водки, когда Чорт грозился тебя выебать в жопу, и потом аж весь трусился. Кстати, тебе передает привет Толя Середа. Сбухался пацан, а какой был умница. Золотые руки, жена-красавица. Показал ему твою фотку: Кто это? Не узнает, говорит, Джон Леннон... Селедка должен много знать, много помнить. Почему бы ему не подарить частицу бессмертия.

Тут вот передо мной лежат некоторые московские газеты, могу сказать тебе заголовки статей. "Андрей Баяндуров, следак от Бога: Рушайло открыл мен тайну гибели Талькова, Листьева и Шубина". Причем здесь Шубин? Или вот еще: "Александр Дугин. Татары оказались подонками". Значит, надо ждать, как указал бы драматург Погодин "татарские причитания". Надо срочно поддержать татар ульяновской области, у тебя никого нет в поселка Малая Кондарать?

Лимонов демонизирует Жванецкого. Игорь собирает его книги, говорит, будто Ильченко и Карцеву достается чуть ли не с первых страниц "Это Я...", мол, юмор для инженеров и так далее. Но отдельные дети этих инженеров без ума (по крайней мере, были одно время) от романов Эдуарда. А как бы инженеры схрюкались и их будущими мамами без хохм Жванецкого? Жваневе (как любовно называли его в эпоху больших катушек) следовало бы с эстрады зачитывать сенсационные места из книг Эдуарда, и в нужных местах маячить рядов стоящему Карцеву, чтобы тот втискивал невыносимые для наших "подберроузовиков" реплики. Например, Жванецкий: И тут он порвал на мне красные трусики! (взгляд из-под очков). Карцев: Но джiнсы!? Джiнсы вы успели снять? Укажите место, где ви их оставили?!

Жванева! Сколько лет прошло, когда-то и Аксенова с Гладилиным называли Вася, Толя. С уважением. Герои как новые, читателей пора на тряпки. Нужен новый подход к привычным произведениям. Как отношения с женщиной, которую не хочешь терять, спасает бережный цинизм.

Тут показывали прения главаря украинских нацистов и просто русского патриота из партии "Бряг". Патриот нервничал, а нацист держался солидно. Фарфоровое личико, ухоженные усы. Под столом наяичник с фонариком. Русские остались недовольны своим человеком. А почему, спрашивается, нацист чувствовал себя уверенно, да потому что перенес по педерастической линии такие вещи, от которых его оппонент в кокошнике может лишь мечтать "смутно увлеченный". Правда, я не видел этого лично. Сруль, по-моему, тебя уже тошнит. Понимаю. До свидания. И с днем рождения, мой Дисорфный Сруль, то есть могущий существовать в двух (плат)формах.27.IV.

Твой друг Гарольд Осиповский.

* * * * * * *

В порту работал подъемный кран, грабастая магнитным крюком металлолом с берега, он перебрасывал его в баржу. Грохот железа мешался с лаем подзаборных уродцев в частном секторе. Гарик будет говорить: "Рыжая скотина вьет гнездо". Слова, не произнесенные вслух показались Игорю горьки, он не стесняясь девушки, прицелился и сплюнул между шпал. От плевка по воде пошли круги. Потом, перегнулся через перила (Люба уперлась в них лбом) и пустил вниз камень. В месте падения вода возмутилась. Под мостом было неглубоко. Игорь представил, что бросает туда жалкий ридикюльчик пигмея, ли еще злее - вытряхивает вниз его содержимое. Гарик говорил, что лазил руками в дамскую сумочку всего один раз в жизни. Гарик это, Гарик то! Не он ли говорит, не менять убеждения так негигиенично, как не менять носки. Бог ты мой, какая назидательность!.. А следом за сумочкой и ее саму в шушуне из крашеной крольчатины плохой выделки. Обрубок в мехах...

Наверняка есть больные, пишущие с телевизора оперы. Но лучше не давать им забредать. Никто их не сдерживает, вот они и колобродят. Потому что нет выделенного гетто. Таким местом мог бы стать Киев. Там у всех поврежден маточкин родничок. Свердловск, Харьков и Ленинград. Там самовыражаются мечтатели. Оттуда звонят родителям, чьи десны исколоты приазовскими бычками 70-х годов. Таких до хуя...

Люба наблюдала за ним, откинув голову, словно ей было слышно, о чем он думал, сдвинув брови. Последние слова "таких до хуя" он вымолвил театральным шепотом, даже пар изо рта пошел. И она осторожно спросила:

- О ком это вы? Что с вами?

- Задумался. Если честно, соображал, что вам подарить. Ведь скоро ваш день рождения. Не за горами. Видите гаражи, свернем туда. Я покажу вам студенческий пляж. Должны успеть засветло. Сейчас темнеет после шести...

При спуске с моста им навстречу выбежал косматый паршивый пес. Оглядев людей водянистыми глазками, собака молча обмочила выпиравший из земли камень и, перебегая мост, дважды оглянулась им вослед, второй раз никого не было.

У Любы вечно какой-то пакистанский вид. Впрочем, не дай бог мне попасть в Пакистан. Несмотря на скандинавские корни, открытые у меня народником Беззубченко еще в 70-х, я патриот своей территории. Тратиться на путевки я не привык. Мне понятны ноты и буквы. Люблю их форму и цвет. В правильном порядке они представляют собой прочный мост от желания знать к обладанию знанием. С детства, проведенного в Зеленом Яре, могу часами прогуливаться в сумраке между колоннами точного слова. Гарик уверяет, будто прочел это по моему лицу с первого взгляда. Случилось так, что первый раз он слышал один мой голос во время примерки асбестовых брючат у Хромого Паши. Я не прозевал пришвартованный вон там, где мы стояли, его с моста видно, "Корнейчук", катер-ресторан, сделавшийся плавучим сумасшедшим домом для клавишника Сёрика-Сруля. Того самого, за сходство с которым Гарик называет Срулем свою московскую знакомую, что сейчас в тюрьме. Его Сруль сидит, а мой Срулик лежит на дне вот этой бухты. Когда я сплюнул, мне показалось, что я вижу его меловый благородный лоб и приоткрытую пасть, золотой зуб в верхнем ряду. Поэтому я бросил туда камень. А эта ничего не поняла...

Студенческий пляж оказался искусственным мысом в виде дамбы из песка, укрепленной вдоль берегов колотым камнем серого цвета. Поросшие кустарником дюны соседствовали с песчаными впадинами. Вокруг не было ни души. Игорь взбежал на груду холодных камней, за его спиной повисло солнце, готовое к спуску за Хортицу, впереди темные воды Днепра, огибающего остров с двух сторон, сливались в единый поток, река завораживала своей широтой и древностью. Здесь, по словам Сермяги нередко плавают человеческие колбаски. Тревожное, неуютное место.

Игорь окликнул Любу. Та стояла внизу, не зная, что делать дальше.

- Йеп, - она вопрошающе подняла голову.

- Поднимайтесь сюда, - Игорь протянул руку, спустился вниз, там ветра нет.

Она повиновалась, высоко поднимая короткие ноги. Внутри песчаного кратера, куда она сбежала, сопя и спотыкаясь, ее рост словно еще уменьшился.

- Мы с вами сегодня не заглянули в аттракционы. Вас никогда не водили в комнату смеха? Представляете, какая-то фабрика изготовляла кривые зеркала специально для "Комнат Смеха"? Или возьмем, к примеру, "Туннель Любви", потом "Силомер" для силачей - ударяете молотом, и звенит колокольчик. Если вы, конечно, достаточно сильны. Что-то не приезжали в этот раз словацкие цыгане со своим "Луна-Парком".

- А они цыгане?

- Йеп.

- Ух ты, я не знала.

- Гарик уговорил меня посмотреть один фильм. Знаете видеопрокат на улице Трегубенко, рядом с вами, раньше там был магазинчик "Филателия", вернее просто вывеска "Союзпечать"...

- Старый фильм?

- Да, никому ненужный, сами понимаете. "Два незнакомца в поезде". Один, богатый сумасброд предлагает, услуга за услугу, практически навязывает избавить молодого теннисиста от жены-шантажистки. Тот, считая все это шуткой, не говорит ни да, ни нет. А ненормальному этого и надо...вроде как этого и надо...

Игорь произнес последние слова не своим голосом и в замедленном темпе. Он посмотрел по сторонам, но лагуна была слишком глубока, чтобы видеть весь пляж.

...итак, богатый психопат, довольно обходительный, но назойливый тип, выслеживает жену спортсмена от места, где она служит, в книжной лавке, ту два кавалера ведут в парк...в парк Культуры и Отдыха, вы должны помнить, что это значит, Света, То есть Люба...Света, это у певца Рогожина в песне. Мировой парень...Атмосфера там типично американская, хот-доги, поп-корн. Роскошная карусель с правдоподобными манекенами зверей и птиц. Надрывается паровой орган калиопе. Зловещий чудак идет за дурой по пятам, она замечает шикарно одетого мужчину и даже пробует с ним кокетничать. Пареньки прокатывают ее в лодке по "Туннелю Любви", она плывет сзади. И, наконец, на острове влюбленных убийца выходит из тени, и приближается к замешкавшейся жертве: "Тебя зовут?...Только я не помню, как ее звали по фильму, Дороти, что ли? И протягивает руки вот так. Только мои без перчаток. И сводит пальцы на горле.

Вместо глаз Игоря девушка увидела две дымчатые линзы, а в них два отражения амулета в форме снежинки, который подарили ей, когда с опозданием узнали про ее дружбу с этим человеком. Люба мучительно пыталась фразу, выбитую на обратной стороне медальона, но она всплывала почему-то задом наперед, с лева на право, и быстро-быстро покрывалась пористой мутью...

Пересекая мост на обратном пути, Игорь замешкался в том месте, где и прежде, чтобы еще раз увидеть сквозь воду Яковлева. Но на этот раз Сёрик-Сруль не показался.

- Да там и нет никого, - вымолвил Игорь, потирая руки, и сипло рассмеялся. Все время пока он двигался по парку, в голове не смолкала мелодия из музыкальной шкатулки, но его не раздражал трезвон однообразной фразы. Ходил такой слух, его то опровергали, то напротив, подтверждали, что посреди пьянки Яковлева осквернил зеленояровский авторитет Мороз, и после этого Игорь будто бы подкрадывался сзади и резко стаскивал с Сёрика брюки и подштанники. Это неправда.

* * * * * * *

Впервые за много лет двери костела были открыты, люди в турецкой униформе выносили мебель, столы, чертежные доски, показалось Игорю в сумерках. Там должен быть орган, по крайней мере, должны сохраниться ниша, где он был любовно установлен набожными мастерами. Со времени гитлеровской оккупации органы в нашем городе звучат только в ресторанах. С двух сторон готическое строение венчали башни, одна представляла собой окруженный бойницами чешуйчатый купол с каменным острием, другая, нечто вроде колокольни, в четырех ее окнах были вставлены вырезанные круги с призывом "Миру Мир". Когда-то в праздники надпись эта могла и вспыхивать. Гарик действительно умеет подчеркивать ценность подробностей такого рода, заодно пробуждая к ним почтение, он заставляет гордиться тем, что есть, тем, что окружает тебя с детства...

Недавно за границей произошла удивительная вещь. По поводу событий за тридевять земель поздравлять бросились его. В этом есть немалая доля вашего, и так далее. А он отвечал без пижонства: "Но ведь я ничего не умею, из того, что нужно, чтобы это произошло".- "Но вы этого хотели, вы к этому стремились, и вы твердо знали смысл и цель вашего желания", - звучало ему в ответ.

Лозунг "Миру Мир" напомнил Игорю смешную интерпретацию общеизвестной песенки "Желтая река". Едва издевательский мотив овладел его разумом, Игоря стал разбирать смех. Но ему не хотелось давать волю веселью, пока он шел не один. Гарик переделал в припеве всего два слова, их вопиющая бессмысленность должна была приводить в бешенство одних и выталкивать других из погружения в мрачную депрессию. Вместо "Йелло'рива-Йелло'рива" следовало петь: "Игорь Мира-Игорь Мира", остальное не имело значения. Фамилия Игоря была Мирошниченко, но даже если бы его звали иначе, забыть, избавить память от дикости этих двух слов не было никакой возможности.

Люба сказала неправду при первом же знакомстве с Игорем, когда они знали друг друга всего лишь полчаса. Это не был злой умысел, желание ввести в заблуждение. Это было уступкой извилистому уму, неодолимая потребность фантазировать, довыдумывая то, вместо чего в действительности имела место ампутация. Гарик узнал об этом от Игоря на другой же день. Но через три дня, когда Игорь позвонил и сказал, что не сможет прийти, потому что они с Любой собираются в террариум. Гарик одобрил их план, даже признался, что сам часто в нем бывает. За террариумом жила похожая на Барбру Стрейзанд барышня-фрик, которую Гарик очень любил. Прошло два года. Люба могла исчезнуть из жизни Игоря. Он попросил своего друга допустить девушку в оккультную организацию, где тот с давних пор играл видную роль. Гарик произнес загадочную, явно с прицелом на трудное осмысление фразу: Люба заканчивает иняз. Ей знаком смысл глагола meander - бродить без цели. Слово это применимо к музыкантам, принесшим строгий дендизм формы в жертву тупиковым извилистым соло. Это погубило, пожалуй, группу Traffic...

Люба прошла формальное посвящение. Но во время ритуала Фратер Инкубон не забыл удалить несколько важных деталей, дабы нарушение равновесия не прошло даром девушке, которую так трогательно опекал Игорь. Она получила второе имя девочки из романа Петрония и, ощутив под ногами ровную дорогу, с усердием предалась творчеству, разумеется, до ближайшей извилины.

Чем солгала она человеку, которого видела впервые? Речь шла об одной вещи, которой будто бы располагал один ее приятель, по уши в нее влюбленный. Вещью этой в нашем городе обладал только один человек - Гарик. Это могли подтвердить даже в Мариуполе, где имелись люди, знающие ей цену, знающие правду. Название вещицы Люба узнала от Игоря за минуту своего вранья, и не смогла удержаться. Вещь попала в руки Гарику, потому что не могло быть иначе. Но его совсем не интересовали чувства и выдумки маленькой студентки. Тем не менее, время от времени Гарик задавал ей вопрос: Вы ничего не хотели бы мне рассказать?

Этно-запах не помеха. Недоработанные природой уродцы умеют находить друг у друга приятные черты. В этом они ближе к собачкам. Поэтому вцепившиеся один в другого супруги часто походят на брата и сестру близнецов.

Кожа - говно, горчичник. Остальное? Фигура дрозофиллы, жучка, удаленный зуб. Черты лица не прочерчены, мазня, абстракция. Джексон Поллок. Де Кунинг. Полный Кафка! Подумай о мухе, и она, бз-з-з-з, взлетит. С такою внешностью можно крутится строго в этнических рамках, где у вас тут секция "запахи народов мира"? Это - не урод, какое уродство, если все вокруг такие, и, между прочим, очень хорошие люди.

- А вонь?

- Шо вы сказали?!

- Вонь!

Пожалуйста, вот пустые тюбики, все оттуда. Родители присылают. Помазали, и никто не догадается. А будет настаивать, что не помогает, значит, знал заранее.

Знание - зло. Но расплата за него не страшна. Куда опаснее бесплатное невежество. Я не слепой, сразу вижу, попахивает. Нет живота. Значит, перенесла в младенчестве клиническую смерть. Сердце должно быть ни к чорту. Купить водки, оливок, зайти к Гарольду. "О, Мирошничок! - обрадуется Гарольд - Давай вмажем...и поговорим". Но сначала надо посадить в трамвай эту. Ту, что безмолвно плетется за ним. Эта...Эта...Ну что у нас эта? Можно было бы послушать музыку.

Игорь стал вспоминать, как приходил звать Гарика плакальщиком в бюро ритуальных услуг, тот не отказывался, хотя и обещал подумать. Игорь с удивлением припомнил, что неожиданно для себя он начал произносить катафалк без "к" в конце, подражая кладбищенской братве со стажем.

Сперва необходимо посадить карлицу в "катафал" и махнуть рукой, коль раздумал душить там, в песках. Все, что я ей подсовывал - не мое, все было получено из чужих рук. Даже деньги. Правда, их можно было не отдавать, просадить не себя. То есть, раздать тем, кто отпарывает, перешивает, переклеивает. Все собираюсь купить новую пилку для ногтей (а старую выбросить жалко). Она оплавилась, потому что я замкнул ею рожки вилки от ночника. Этой еще на свете не было. Недавно рассматривал маникюрный набор - "сделано в ГДР". ГДР уже нет. Зато есть счастливые дочери, радостные, словно их отцы, мечтавшие о перемене пола. С горя наклепали вот такие окурочки, высотою с две колонки S-30, если их поставить одна на одну. Чинарики семидесятых годов рождения.

Не наверное, а точно - мы виделись в последний раз. Да-а, больной найдется. Не отшатнется: Фу-у. Хорошо, кассету хоть успел забрать, остальное, то, что она делала вид, будто забывает вернуть, так - барахло, эротика, "в мире прекрасного", и Скотт Вэлкер, певец, нюхающий носки со слезами на глазах, сплошное хнэ-ээ-ы, хны-э-э. Она не больше сапога со шпорой в "Американ Бар энд Гриль". Сивая макаронина. Острый тухловатый запах. Птичий понос. Мочеиспускание путем пота. Как его иначе назвать, если оно есть. "Мы хиппи есть" - начиналась статья в журнале Бориса Хазанова "Страна и мир". Печатают все подряд...

А вот и трамвай. Крахмальные щеки ее дрогнули от каких-то ей присущих переживаний. Раздвинулись складчатые двери, кондукторша перебежала в задний вагон. Ступени были для нее чересчур высоки. Видимо она уже злилась, требуя в мечтах еще и "инвалидку". Я карлица. Пускай я карлица...Откуда это?

Это же Стивенсон. "Черная стрела". Волосы лезут из нее, жирные, словно спагетти. По здешнему поверью, все, что не держится на голове отца, выпадая прорастает сквозь шкуру дочери. Рядом хороший магазин, может, все-таки оливок, водки? Игорь поправил очки и пригладил вьющиеся волосы. Нет, лучше воздержусь.

- Воз-дег-жусь, - произнес он вслух, картавя. Он усмехнулся, сперва потому что прозвучало диковато. Затем, глубоко вздохнув, уже с удовольствием громко захохотал вслед уходящему трамваю.

21-31 марта 2002. Запорожье.

На главную страницу