Сарычев-Бернарычев

 
Главная     Тексты     Лирика     Фото     Звуки     Гостевая
 

Ученик второго класса Данила Воронцов открыл глаза. Он увидел потолок и люстру со стеклянными подвесками. Она не горела. Мальчик повертел головой - где-то сбоку стояла лампа-рефлектор, как в поликлинике светила она. В комнате было тепло и тихо. Мальчик поморгал глазами и сообразил, что слёзы высохли, в общем, никто его не обижал, с ним только разговаривали, причём о вполне знакомых и понятных ему вещах. Он расплакался от злости: своим упрямством взрослый человек напоминал ему ровесников, дворовых товарищей, одноклассников. Эта настойчивость вывела Данилу из равновесия, и появились слёзы, он не ревел, но сердито вздыхал, а слёзы капали, текли, и он не мог их вытирать. В сердце мальчика снова поднялся детский гнев, он не мог самостоятельно понять, что происходит, для чего всё это. Надо позвать взрослых, пусть объяснят, наконец. Но сделать это у Данилы не было никакой возможности, ибо рот ребёнка был аккуратно заклеен стерильным пластырем...

* * * * * *

В "Стереорай" меня привёл Жаба. Когда-то, лет десять назад, я в нём работал продавцом. Тогда "Стереораем" владел другой хозяин, и находилась эта точка совсем в другом районе нашего города. Курьёзная подробность - пешком, зная маршрут, туда было гораздо быстрее попасть, чем в переполненном автобусе или медленном трамвае. Под мост, через переезд, потом улочками посёлка - и вы в "Стереорае".

За обедом я выпил две бутылки грузинской минералки, и мне захотелось в туалет. Но общественная уборная в сквере поблизости от дома, где живет Сермяга, оказалась закрыта (меня не было в городе с июля месяца, а сейчас стоял переменчивый октябрь, пугающий людей пьющих хмурыми днями). Откуда-то взялись горизонтальные решётки поверх уводящих под землю ступенек. Я отметил, что между решёткой и лестницей существует зазор - достаточный, чтобы в подземелье прошмыгнула большая собака или похожее существо. Ещё я успел представить пальцы с отросшими ногтями, вцепившиеся в прутья решётки, возню, ужас того, что творится внизу. Все ли посетители успели в кабинки? И сколько их там, и куда ведут, чем соединяются наверняка существующие служебные помещения.

- Не переживай, зайдём в "Стереорай", здесь два шага до набережной. В "Стереорае" чудные люди и волшебная уборная.

Набережная была безлюдна. В косметическом салоне зашторенные окна светились пурпуром. Машины, поставленные у тротуара, выглядели крупнее тех, что делает местный завод.

Жаба хотел посмотреть "джаз". То есть, джазовые пластинки, до которых мне нет никакого дела. Странно, никакой вывески у нового "Стереорая" не было. Магазин расположился внутри коридора с кабинетами по обе стороны. А ведь я бывал на этой улице раньше.

При входе у нас спросили документы. Мы представились. Я быстро скрылся за дверью с английской буквой. Жаба пошел вперёд.

Когда я вышел из уборной и заглянул в отдел, то сразу убедился, что вместо джаза Жабу заинтересовала происходившая там пьянка. Кажется, был день рождения одного из охранников. Судя по звучавшим тостам, присоединяться к выпивающим не следовало. Человек в маскировочном костюме требовал выпить за Димитровский посёлок. Так называется спальный район, где я ни разу не был, потому что он находился от центра на расстоянии, больше подходящем для кладбища. Пару раз оттуда поздно ночью мне звонил Азизян, пока работал сторожем на складе косметики.

Всех гостей магазина я не разглядел. Они толпились в соседней комнате вокруг накрытого стола. Мне не хотелось их раздражать. Я поставил зонтик под вешалку и огляделся. В противоположном углу поверх компьютера выглядывала круглая голова. Человек за столом либо спал, либо что-то старательно вычитывал с экрана, по крайней мере, он не шевелился. Судя по всему, окна магазина выходили во двор, и свет горел в нём целый день. Было слышно, как Жабе подносили штрафной.

* * * * * *

Десять лет назад хозяином "Стереорая" был Морис Мелентьев. Магазин торговал "компактами" - в ту пору, неподдельные, они стоили дорого. Неоперившиеся пташки ходили, капризничали, но брали. Продавцы и покупатели обдавали друг друга перегаром через прилавок, маленькие воришки в свободное от порносъёмок время норовили вытащить из корыта компакт, украденный в такой же лавочке, где-нибудь в Нью-Йорке. Свиного вида конкурент приходил и, напялив арабский платок, привезённый из Эмиратов, танцевал "барыню". Конкурент-свинья финансировал издание книжек о славянском происхождении нибелунгов и притворялся фанатом группы "Испуганные крысы", игравшей что-то радикальное... Говорили, будто Свинья в пьяном виде время от времени давит прохожих своим побитым, похожим на тапок на колёсах, шевроле.

Неожиданно для всех Морис Меленьтьев бросил бизнес. Всё: склад, помещение, машина - переходит в другие руки. Водитель Игорь, участник холостяцких кутежей Мелентьева, говорят, не мог себе простить, что не он подвозил хозяина к злополучному клубу в ту дождливую ночь. Морис, вылезая их машины, провалился в водосточный колодец.

* * * * * *

Дождь припустил. Нарастающий шум воды обострил воцарившуюся в магазине тишину. Только бы они не стали предлагать мне выпить. Три ужасных дня возвращения к жизни после последней пьянки надолго отбили у меня охоту глушить водку с кем попало. Куришь потом одну за одной, лезешь к из третьих рук достающимся женщинам, точно слепой безмозглый дятел. А под утро приходят библейские персонажи и кто за какое место вытаскивают тебя под ближневосточное солнце похмелья, будь оно проклято.

Но эти меня не позовут. Я стараюсь избегать разговоров по душам с ровесниками. Эти "бабушки" любят притворяться глухими, предостерегать, указывать на всевозможные недочёты, пропетые "мимо кассы" ноты. Магазин, между прочим, музыкальный, послушать что-нибудь? Я подошёл к ближайшему ящику с пластинками и наклонился, листая обложки. Это были большие, вновь вошедшие в моду, альбомы. Названия, известные мне, гремели минимум лет двадцать-двадцать пять назад. Может быть, у них есть какой-нибудь ранний Chicago?

Да... и вот сидят две таких сорокалетних обезьяны, за третьей (она уже не лезет) поллитрой и грозят друг другу указательным пальцем под нос, точно дают понюхать: вкусно пахнет?

Я откинул матовую крышку проигрывателя, поставил пластинку на диск: "Слушайте, как он у вас включается? - спросил круглую голову, не оборачиваясь, - А?!" - повторил я вопрос, когда пауза затянулась. Я обернулся - кресло за компьютером было пусто. Видимо, он вышел, пока я рылся в пластмассе. Наконец заиграла музыка. Я почему-то представил тихую после долгого дождя ночную улицу в свете высоких фонарей. Мокрые решётки над входом в подземелье, шлепки по лужам, и неясный силуэт, прошмыгнувший в полуметровый зазор. Чем они теперь торгуют? Джаз, классика. Много классической музыки для потрёпанных жизнью "быков" и ларёчников. В разгар бабьего лета сюда приезжал камерный оркестр Лютинского. Полный зал. На последний ряд балкона долларов пять стоили билеты. А на первый ряд сто и даже больше.

Вчера хотел посмотреть по телевизору "Тайник у красных камней", фильм отменили, вместо него пустили запись из местной филармонии - этот ёбаный гад Мишель Легран. Камера бродит по залу, точно собирает несъедобные грибы. Дамочки 70-х годов - утолщённые краской чёлки, в глазах что-то страдальческое. Подбородки подняты вверх, уголки губ опущены вниз. Скрипки поют: Тю-рю-рю, рю-рю-рю-рю... Скорбные минетчицы 70-х годов, велосипедные сёдла макушек. Хорошо, что я уже давно ничего не слушаю...

Жаба за стеной повысил голос. Используя театральные интонации, он, похоже, уговаривал охранников пойти и взять ещё водки: "Только не надо вот этих..."

...Одну из слушательниц я опознал. Вряд ли она припёрлась за свои. Кто-то водит. Она подцепила в Киеве араба, и упиздила с ним туда. Потом, видимо, что-то начудила не то, потому что назад драпала так, что рейтузы трещали.

"Я, кажется, забыл свой зонтик!" - в коридоре послышался голос, каким у нас давно не разговаривают, такие голоса можно услышать разве в старых фильмах. Первым показался человек с аккуратной головой, он торопливо прожёвывал какую-то закуску. "Оркестры у нас здесь", - проговорил он и похлопал пятернёю по плотно забитой полке. Следом за ним показался пришедший с дождя поздний посетитель.

Кого он мне напоминает? - подумал я, едва посмотрев в его сторону. Это был высокий, с меня ростом, но кажущийся выше, джентльмен скандинавского типа. В очках, с подстриженной бородкой, в сером пиджаке, в галстуке. Несмотря на все эти старомодные вещи, было в нём что-то неряшливо-рассеянное, что-то от сумасшедшего профессора. Он с нарочитым благоговением раскинул объятия перед полкой с пластинками: "Сколько их! Боже мой, сколько их! Вся молодость!" У него запонки - отметил я. Охранники, пьющие за Димитровский поселок, такого должны ненавидеть больше, чем меня или Жабу с его оскорбительным панибратством. Предков этих охранников привозили из колхозов автобусами на утренние представления в цирк: "Сидайтэ тато, сидайтэ мамо". А этот джентльмен явно посещал другие места. Интересно, с какой целью он сюда явился, что собирается натворить? Я почувствовал к нему симпатию без желания знакомиться ближе, вроде той, какую вызывает актёр на экране. Несмотря на определённую долю шутовства в его поведении, за фасадом легкомыслия угадывалось солидное, с энтузиазмом добытое образование, привычка настойчиво и умело идти к поставленной цели. Должна существовать область, где он известен, как специалист. Как непререкаемый небрежный профессионал.

"Трубачи, саксофонисты, романтика и лунный свет, - бормотал он без стеснения, грубо вытаскивая обложки, чтобы прочесть название. - Твистующей Ребекки здесь, конечно, нет, и быть не может? - спросил он сам у себя и, кивнув себе же, ответил - Не может. А как насчет Захариаса? Надеюсь, есть хотя бы Берт Кампферт" - вздохнул он, поправляя съехавшие при кивке очки. Щёки и нос у него раскраснелись. Либо джентльмен находился под градусом, либо зачем-то делал вид, что хмельной. Обмывали открытие и тому подобное... Девять дней одного года... Нет, он не напоминал советского "коллегу", расщепляющего добрый атом. На кого же всё-таки он похож?

"Молодой человек, вы позволите, я кое-что прослушаю?" - в голосе слышался старательный прибалтийский акцент. Прибалтийский так прибалтийский. Но слишком старательный. Если всё это происходило не в магазинчике, где я, ещё не такой плешивый, десять лет назад, брал по приказу хозяина (с которым, впрочем, был на ты, бухали вместе, царство ему небесное) деньги через прилавок, чтоб не в кассу... Если бы этот дяденька выкаблучивался в более таинственном павильоне или гроте, пора было бы прозвучать фразе: "Около девяти вечера Мирча Роман понял, что среди гостей на вечеринке в усадьбе Чулея присутствует монстр".

"Да, пожалуйста", - я поспешно убрал с проигрывателя ни к селу, ни к городу, поставленных Chicago. Тоже блажь советского школьника, наслушался "Голос Америки", и придумал себе любимый ансамбль. Вся жизнь прошла.

Джентльмен, не глядя, вывернул ручку громкости дорогого усилителя, и как мне показалось, наугад опустил адаптер. Движения его были нарочито грубы и небрежны, словно в другом месте он привык к вынужденной деликатной точности. Словно паяльник или утюг - отметил я. Динамики вздулись. Сочный пердёж биг-бэнда окатил помещение. В отлаженной работе трубачей, саксофонистов, тромбонов, подпускающих басистых голубей, попахивало гитлеризмом, стволами, толкающими еврейские спины: "Лёс, лёс". Скандинавский дядюшка раскачивался и дирижировал.

Вроде бы ничего странного не было в том, что пожилой человек интересуется мелодиями своей молодости, зашёл после службы в магазин подержанных грампластинок, нашёл, что хотел, и радуется находке. Возможно, ему вспоминаются репродукторы на Рижском взморье, транзисторы на пляжных подстилках ("ткань тентовая" назывался материал для таких подстилок, это помнил даже я, но для людей Жабиного возраста такие подробности уже относились у зоне запредельных знаний), по-будничному пустые залы курортных ресторанов. Вполне нормальная музыка, не раздражает. Может быть, мне следовало выпить. Или быстро уйти. Выпивать было поздно, уходить под дождь - неразумно. Я нашарил в боковом кармане пачку датских сигарет "Prince", они пролежали там с последней пьянки. В пачку была засунута и зажигалка. Я закурил и стал ждать, что будет дальше. Курить мне захотелось при виде пустой пепельницы.

Музыка непробивная. Инструментальная, буржуазная. Одно тревожит - все, у кого с ней связаны приятные воспоминания, либо лежат на кладбище, либо сошли с ума. Масюлис. Альгимантас Масюлис - вот кого напоминает мне неславянский пожилой господин. Литовский актер сыграл уйму оборотней-нацистов, фанатиков с рыбьими глазами, практически все сыгранные им герои, за редкими исключениями, представляют собою вереницу монстров, шагающих с Запада под флагом со свастикой, под звуки духовых оркестров, а позднее - под звёздно-полосатый евангелизм американских биг-бэндов. Если человек похож на Масюлиса, он напоминает очень многих. Предо мною выкаблучивалсь все пять тысяч "безумных профессоров, вывезенных из Рейха в США в ходе операции "Пейперклип" (Скрепка). Пять тысяч безумных учёных плюс Иоганн Фон Леерс, советник президента Насера и автор монографии "Die Verbrechernatur der Juden" ("О преступной натуре жидов"). Впрочем, если говорить о физиономическом сходстве, человек у аппарата совсем не имел, внешне не имел с Масюлисом ничего общего.

"Вот она! Кажется, нашёл. Она, "Данке Шён"!" - воскликнул он и тут же полоснул иголкой по пластинке. В динамиках прогремело, словно из тучи. Моего здесь ничего не было, но я скривился, и готовый сделать замечание, мол, так не обращаются со старыми вещами. Странное дело, никто не прибежал на дьявольски неприятный звук уродуемой поверхности. Наверное, этот скандинав чей-то родственник, решил я. И тут же в колонках снова взвизгнуло - взад и вперёд. Рука безумного профессора дёргалась, словно под током. Сам он при этом показывал непостижимое хладнокровие. Вредительство не забавляло, но и не смущало его. Было очевидно, что тошнотворный визг обезображиваемой пластинки не отражается на его настроении. Я стал свидетелем гнетущего варварства - он явно причинял беззащитным предметам непоправимые увечья. Травмы, несовместимые с жизнью, как сказали бы врачи. Это было равнодушие вивисектора к страданиям подопытной жертвы, чьи пронзительные, безобразные в своём отчаянии голоса кощунственно передаются по громкоговорителям.

Мне не хотелось, чтобы он видел меня, крадущегося к вешалке, где я поставил свой зонтик. Он убрал руки за спину, и вдумчиво слушал какую-то стопроцентно знакомую мелодию. Я подхватил зонт и направился к выходу. Пьеса окончилась, и дяденька отчетливо произнес: "Это хорошо, но где же Фаусто Папетти?"

В коридоре я покосился вправо и увидел профиль пузатого Жабы - тот, сложив пальцы щепотью, словно крестился, запихивал в заросший волосами рот корейскую закуску, острую морковь. Судя по всему, он не собирался покидать "Стереорай". На вахте было пусто. Экран внешнего наблюдения показывал отрезок безлюдной улицы. Я затворил за собою дверь. И прежде чем глубоко вдохнуть свежий уличный воздух, всё-таки закурил. Дождь перестал. Стоял тихий, безветренный вечер, подходящий для неторопливой прогулки пешком. После музыкальной шкатулки в обществе чокнутого профессора каждый глоток ночной прохлады казался мне чем-то драгоценным, отпущенным в кредит. В рассрочку, говоря давно забытым языком мёртвых, или стоящих одной ногой в дёшево вырытой могиле.

Переулок, соединяющий набережную с площадью, где уборная и Вечный огонь, славился своим эхом. Такие места располагают петь, скандируя американские слова, старые рок'н'роллы с икоткой. Было совсем темно, фонари горели впереди, у трамвайной линии, а бьющий из-под земли факел Вечного огня заслонил гранитный обелиск. Каблуки ботинок отстукивали шаги по мокрому асфальту. Но чего-то не хватало. В одной руке, я сжал и разжал ладонь, оказалось пусто. Зонтик забыл! Чучело мне баки забило своими оркестрами, и я машинально оставил бессловесную вещь у входа.

Этот серый, советской выработки, зонт-тросточка был мне необычайно дорог, пускай и достался бесплатно. Я уже терял его один-два раза, и всегда проклинал себя за рассеянность. Чорт с ним, завтра схожу. Не будут же они насаживать на него сырое, неизвестно чьё мясо. Десять лет назад я по милости Жабы угодил в вытрезвитель, точнее - по собственной глупости, что скрывать. Попёрся выпивать в посадке, плащ тогда чуть не потерял. Хорошо еще не заснул на рельсах...

Вечный огонь полыхал пуще обычного. В дневное время газ сгорал бледным, почти невидимым пламенем. До дома, где я живу, оставалось рукой подать. Эта сторона проспекта была совершенно безлюдна, на другой, где остановка, толпились люди. Я замедлил шаг возле туалета-подземелья. Пригляделся, зазор между решёткой и покрытыми мусором ступенями действительно позволял проникнуть внутрь крупной собаке, но сразу я этого не увидел. Чуть ниже была установлена более частая решетка, и в её квадратные отверстия песиголовцу было уже никак не пролезть. В самую запретную глубь сумел бы проникнуть разве что юркий карлик или ребёнок, не соображающий, куда его чорт несёт.

Рано утром, с благодарностью приветствуя очередной день на трезвую голову (цену им, дням без ужасов, я знал хорошо), я отправился на стадион и с удовольствием пробежал пять или шесть кругов. В парке после дождя было грязно и слякотно. Звонить Жабе до двенадцати не имело смысла. Но ровно в полдень, услышав по радио об очередном взрыве где-то в Израиле, я набрал номер человека, которому не надоедает напиваться каждый вечер.

- Чем закончилось?

- Не спрашивай. Утконосы убрались в говно.

- Понятно... Как добрался?

- На кочерге. А ты куда испарился?

- Тихо ушёл.

- Правильно... а мы... чего как... аккуратненько.

- Я зонтик забыл. Пошли сходим, заберём.

- У этих качкоротов* ? Сходи сам, чего тебе. Утром заходила Маня, посмотрела и сказала: Фу, видимо чем-то разит, а я не чувствую...

* Качкорот (укр.) - утконос

- Слушай, а кто был этот дяденька, что чудил с иголкой? Он должен отрывать куклам руки, гнуть кочерги...

- Дяденька волшебный. Но кто он - не знаю.

- Понятно. Ну ладно тогда, свяжемся.

- Давай. Может в кино сходим... аккуратненько.

- Ну да, а то сколько можно.

- Не говори. Обнимаю.

- Ага.

Усатый вахтёр, читавший какую-то фантастику, спросил документы. "Да я у вас был вчера", - ответил я. Он жестом показал - проходи. В коридоре пахло табаком, возле проигрывателя громко восхваляли своих семью смертями умерших кумиров, должно быть из райцентра прикатившие мужчины. Чорт знает, чего они ищут среди этой рухляди, меломаны. И деньги платят. Проигрыватель работает, отметил я. Значит, чокнутый профессор соображал, где остановиться, положить предел своему безумию, находящему выход в царапанье пластмассы.

Молодой человек с круглой головой уставился на меня вопросительно. Я поздоровался с ним кивком и подошёл к столу: "Где мой зонтик".

Он молча показал из-под стола рукоятку, повертел её и протянул мне зонт. Он видел, что перед ним явно не покупатель, одержимый страстью к "фирменным дискам". Едва я хотел сказать, с меня причитается, воображая степень похмелья, но он опередил меня, ехидно, но без злобы:

- Ну ты и привёл друга.

- ?

- Твой друг тут вчера начудил.

- Не мой, а ваш. Это Жаба меня к вам притащил, а не я его. И потом - я не пью.

Круглый ничего не сказал. Видимо, он был одним из совладельцев "Стереорая" и привык к всевозможным ненормальным, обязательно атакующим такие места в любое время года. Я спросил о том, что интересовало меня не меньше зонта.

- Он вам тут ничего не испортил? Этот высокий дяденька в очках?

- Нет, он всегда покупает. Старый стиляга, - молодой человек почему-то дружелюбно улыбнулся, и от этого обозначились наконец-то черты его лица - А знаешь, чем он занимается? Он проктолог.

Заметив у самой двери картонный ящик с надписью "уценка" я приличия ради пошуровал в нем и вытащил Deep Purple in Rock тех лет, как принято говорить, гримасой показывая одобрение. Сыну, пояснил я. Сыну.

- Он нормально играет. Просто дёшево достался. С вас два уе. А короче, - он выдержал паузу, - пятьдесят рублей.

* * * * * *

Первым делом надо просушить зонтик. Вот сюда, к рефлектору. Угу, вот так, - проктолог повесил на крюк замшевую шкиперскую кепку, насухо протёр влажные стёкла очков. Тщательно вымыл руки. Дверь в ванную оставалась открыта и плеск воды был слышен во всех комнатах его холостяцкой квартиры, выходящей окнами прямо на пустырь, прилегающий к безлюдному в это время года пляжу.

Чистыми руками он достал из портфеля приобретённые в "Стереорае" пластинки. Бережно разложил их на столе, рядом с аккуратно лежащими хирургическими инструментами. "Сезон дождей, - вымолвил он, потирая ладони, - здесь не поют птицы, не играют дети. Угрюмый балтийский вид. С чего начнём? - спросил он у самого себя, и, хрустнув пальцами, уточнил - С кормления, разумеется".

- Был у меня друг... в студенческие годы: Сарычев... Сарычев Николай Семёныч. Местами, прошу прощения, го-лу-бой, - он говорил без акцента. - Мы его звали Сарычев-Бернарычев... А малышей... малышей-голышей он называл "лапочки". Даже когда те превращались во взрослых парней... Ты подстригся, лапочка? Молодец, аккуратная стала головка... Он обожал трубача Нини Россо... Попоёт-подудит... Попоёт-подудит... Приятно... Видишь, Данила, этот тортик? Я сниму пластырь, но тебя всё равно никто не услышит. Ибо мы будем слушать музыку... Громко... Оркестры. Оркестры, Данила... как такое не любить? Вся молодость прошла...

Запорожье. 7-8-9 мая 2002

На главную страницу