Вторая Курочка

 
Главная     Тексты     Лирика     Фото     Звуки     Гостевая
 

Натуре сардонической труднее жить, но легче перестать этим заниматься, причем по собственному желанию и вовремя.

Людям инфантильно-восторженным живётся легче, но умирают они тяжело, и, как им самим кажется, всегда раньше времени.

 

- Однажды утром ко мне заявились, каждый по-своему и нехорошо пьян - Сторож, Захаренко и Навоз.

- Кто такие?

- Лабухи.

- А когда это было?

- В разгар ельцинского лихолетья.

- Ох ты! Ох ты!! Ох ты!!!

- Спокойно. Дай сказать всё по порядку. До Навоза ко мне успел зайти с бутылкой водки Зайцев. Совсем рано было... не перебивай. Мы с ним выпивали перед этим, вечером. А утром он позвонил мне. Думаю, около восьми: "Я иду к тебе с приветом". Я не понял, за окном ещё почти темно. "Серый, ты?" А он повторил: "Я иду к тебе с приветом", и повесил трубку. Звонил он откуда-то с проспекта в Новой части... С ума сойти, Старая часть, Новая часть! Мёртвых, которым эти названия о чём-то говорят, наверняка уже больше, чем живых... Представь себе, пустынный проспект, из будки выходит человек в плаще. И через полгорода с одной лишь целью. С его точки зрения это по-джентельменски, взять и позаботиться о похмеляже старого товарища. Ну мы чего-то там сварганили, были яйца, ветчина. Допивать не стали. Зайцев ушёл.

Он постоянно, трезвый или пьяный, был занят обменом квартиры, какими-то пустыми сделками, но человек он был, увы, хороший. Из тех, кто по крайней мере, хоть о чём-то догадывается, что-то бережно носит в душе, оберегая от алкогольного беспамятства, способен что-то оценить. Конечно, как все бухарики, он часто раздражал, бывал некстати, хамил или просто пакостил. Но в общем, я почти всегда был рад его встретить, и никак не думал, что он так скоро пропадет. Тем более - повесится.

Значит, Зайцев уходит, я остаюсь один, и начинаю думать, что делать дальше, чтобы снова не напиться. И приблизительно через полчаса, а может, раньше, звонят эти трое: "Мы придем". Ну, заходите. Если Сторож и Захаренко держались ещё нормально, то Навоз Смердулакович был совсем неновый. Одни в таком состоянии падают, другие шатаются. Бухой Навоз сгибается вдвое, как пустой мешок или болотная птица. При этом он продолжает ходить, бормоча и опрокидывая вещи.

Гости принесли с собой начатую бутылку, кажется, литровую, с этикеткой невнятной, как эмблема посольства в московском переулке. Согласно тогдашней моде, прошлому, с его сумерками богов и генсеков, грядущему, где без очков ничего не видно, и тем более, настоящему, полагалось быть несколько смазанным, не понятным до конца. Ближе чем на два к этой бесцветной склянке я подойти не осмеливался, зато гости хрустели огурцами и яблоками, как ни в чём не бывало. А яблоки и огурцы постепенно становились "огiрки" и "яблуки", и дверь в прошлое готова была захлопнуться. Возможно, Зайцев последний раз звонил мне за две копейки из последней будки. Возможно, он сам это чувствует. Кинешься потом искать, а их и нет уже. Неоткуда набрать номер, чтобы услышать голос хорошего человека.

Всё-таки в Сером присутствует какой-то надлом, какое-то несбывшееся понимание, что лучшие времена позади... Или это я становлюсь сентиментальным после двухсот, как обычно? Зря он свалил так быстро. Хотя встреча с "коллегами" его бы тоже не обрадовала. В том, что он не удержался в лабухах, в отличие от этих, уже был некий отблеск дендизма. Ведь ишачить в ресторане, всё равно, что редактировать каждый вечер глянцевый журнал. Даже из этого круга, с этих постов люди спиваются! Подумать только, побуждать тех, кого удалось заманить за столики, то к танцу, то к мочеиспусканию (туалет внизу), то к поминовению Высоцкого (просьба не чокаться). Сторож восемь раз поёт Патрисию Кас, такие упражнения способны изменить мимику взрослого мужчины сильнее пластической операции... Этикетка заляпана грязью, как номер шпионской машины.

Я позавидовал Зайцеву, что он позвонил из автомата. Так трогательно. Что-то было от итальянской лирики в этом жесте - зайти в будку и позвонить чувихе на работу, потому что дома у неё нету телефона. Сентиментальность сразу прошла. Номера я помню, но что туда сказать, кроме: "Ты ещё не сдохла, дура? По-прежнему любишь своего Пинка Флойда? Э!?" Зайцев правильно сделал, что испарился. Сейчас бы начались разговоры про "датчики и джэки". Сколько знаю Серёжу, всегда куда-то бежит, или движется быстро, чтобы не свалиться.

Больше всех меня беспокоил Пустой Мешок. Клавишник Захаренко и поющий гитарист Старченко тоже могли что-нибудь выкинуть. Лет десять не переступали порог моего жилища, и вдруг зачем-то полезли спьяну - прямо начало фильма ужасов. Давайте посмотрим, что в этом заброшенном склепе, и т.д. И какова же будет концовка? Обрыганный склеп...

Надо их чем-то занять, утихомирить. Может быть, музыкой. Но у меня нет той, какую они слушают. Всю жизнь ковыряются в джазовой падали, а ведь не грузины! Словно личинки, нашедшие дохлую собаку по вкусу. Почему-то морды задавленных животных скалятся так, будто они пропели остаток жизни у микрофона, в кабаке, мечтая заработать на машину, которая их потом и сбила.

По-моему, кто-то из них замешан в мучительстве кошек. Не Навоз, он наоборот осуждал. Кажется, вот этот - нервный. Какая-то грязная история, из тех, что потом отрицают с пеной у рта.

"Хотите Моранди?" - произнес я спиной к столу, сквозь болтовню и звон посуда. Откуда-то взялась бутыль с томатным соком, чтобы запивать. Существует такой плебейский способ закуски, и в нём есть что-то женское, полоскательное.

Никто не ответил. Один Навоз нахохлился и подступил ближе: "Ух ты! Моранди - класссс!"

Откуда он знает, удивился я. Всю дорогу человек слушает самое правильное - "Песняры" Антонов, Градский, Боярский, Макаревич, "Ариэль". Из западных - только "Смоки" и "Назарет", причем желательно, чтобы только баллады. Под такую музыку можно ходить на службу и в магазин не то, что с завязанными глазами, а вообще без головы - не ошибешься. Но без головы Навозу нельзя - он поющий ударник, и вряд ли доверит исполнение заказных вещей кому-либо другому.

"Шо ж ты не ставишь?" - оборвал мои бойкие (вот что значит вовремя похмелиться) мысли, Навоз Смердулакович.

"Да вот, думаю, какую именно, чтобы под настроение".

Несмотря на кавардак, мне было весело. Зайцев Моранди не любил, и я его при нем не слушал. У Зайцева, если ему что-то не нравится, привычка сопеть в усы. Если Сермяга делает это ритмично, распиливая человека заживо, то Зайцев отрывисто дышит в нос по два раза, словно продувает мундштук папиросы. Впрочем, он вполне разумно объяснял свою неприязнь - Моранди нравится бабам, а Челентано мужчинам. Он считал, что у Адамо поросячий рот, и его слушают продавщицы галантерейных магазинов. За доказательством ходить далеко не надо, в стекляшке через дорогу висит Адамо. Девчата вырезали и повесили. Тут возразить нечего. Не хватало ещё, чтоб он и во мне заподозрил продавщицу. Ну а дальше, совсем понятно, и тут я с ним полностью согласен: Том Джонс - наш человек, а вот Хампердинк всё-таки смазливая, голосистая кукла, почти исключительно для дамских глаз и ушей.

Он был прав, хотя это и не решало ничего, но в какой-то мере, оправдывало и его пьянство, и суетливую, с постоянно обидой на что-то, жизнь. Среди пиздопротивных жидов и поднимающих голову малороссов, Зайцев был, скажем прямо, один из последних людей. Года за два до его исчезновения (он сначала перестал показываться, а потом исчез совсем), мне по телефону докладывал Стоунз: Втретил тут на базаре твоего Зэльцмана. Орет: "Я полмира разрушу!"

Песенка под названием "Go-kart twist", я так решил, не может обитель никого из троих гостей. Go-kart - это колясочка без дна, с её помощью обучают ходьбе младенцев. А дети, по-моему, были у всех. Свежий двадцатидвухлетний Моранди исполнял её даже в Парке Горького под дождем, во время фестиваля Кантаджиро. Он приезжал, Рита Павонэ, кто ещё, мне неизвестно. Чем не тема для разговора, если мы действительно рады видеть друг друга после стольких лет разлуки? Вот я и поставил этот злосчастный "Go-kart twist".

Те двое вообще ничего не заметили. По-моему, они даже не помнили, куда, к кому и зачем пришли. Глядя на них, складывалось ощущение, что рядом беседуют двое пернатых. Зато очень быстро показал "зубы предательства" Навоз. Какое-то время, совсем не долго, он слушал, пригнув голову по-боксерски. Затем расправил плечи и, отогнув ладони, переспросил фальцетом: "И шо? Вот это Моранди?"

Я сразу не уловил, нравится ему или нет, пустился описывать подробности возникновения этой песенки, приплел ещё Беляева, как тот пытался и её втиснуть в прокрустово ложе своего репертуара. О Беляеве я не мог промолчать, но с таким же успехом я мог бы сказать, что открыл доселе неизвестных науке спутник планеты Уран.

"Вот это Моранди? Вот это Моранди? - хмуро повторял Навоз, и толстым безымянным пальцем (он им прижимает "ми-минор") потянулся к проигрывателю. Я аккуратно отвел его ручищу Атланта, и тогда он вымолвил: - Хуйня это, а не Моранди".

- Шо-ж так? Шо ж так?! Шо-ж так?!!

- Ты-то чего орешь? Я не глухой, и не вижу, чему тут особо удивляться. Песня совсем ранняя. Голос у Джанни звучит молодо, звонко. Типичный такой твистяра в миноре. Мелодия напоминает еврейскую: "э джира-джира вай, ма нон фрэмарэ май". Даже сейчас напевать приятно. Трудно поверить, чтобы Энио Морриконе сочинял и такое. Однако Навоз, видимо, рассчитывал услышать тягучую лирику с дрожью в голосе, что-нибудь похоронное про Крестного Отца и Сакко и Ванцетти. Интересно, их казнили на двух электрических стульях, или по очереди на одном?

В пьяном состоянии человек легко мрачнеет и обижается. Радость охватывает быстро, только нелегко объяснить, откуда она взялась. И сколько ещё световых лет будет тянуться этот бесконечный "Солярис" с гостями, исчезновениями. Ты не пьющий, поэтому вряд ли до конца понимаешь, о чем я говорю.

- Мне нельзя. Ну, и чем всё это у вас закончилось?

- Закончилось не сразу. Во-первых, к двенадцати показалось яркое солнце, довольно высоко. На улице все начало таять. С крыш потекло, с деревьев. И громкий перестук тяжелых капель только добавил безумия в происходящее. Я как-то совсем забыл, что в изгибах ветвей, на карнизах и в воронках водосточных труб, скопился тоскливый этот городской снег. Спасибо Зайцеву, что рано поставил меня на ноги, просыпаться под такое хлюпанье совсем паршиво. Такие визиты быстро не заканчиваются. Или ты не видел, как медленно, со скрытой для посторонних, но общепонятной им самим неохотой профессионалов, собираются лабухи порепетировать? Курят раз, курят два, зачитывают друг другу вслух "Советский спорт"...

- "Спорт-экспресс".

- Ну, "Спорт-экспресс". Когда все полезли учиться, кураж в этом жанре исчез окончательно. Ведь всех обучают одним и тем же способом. Сколько-то пошлейших приемчиков плюс хуёвейшие примеры с Запада. В результате - играют все. Только как это не нужно делать, а петь вообще никто не может. У солистов такой вид, будто папа подражает крику ребёночка. Лично я ебу писать грамотно. Зачем сводить книгу как альбом, чтобы всё якобы строило? Путанице и небрежности в университетах не учат.

После того, как его обманули с Моранди, Навоз стал вести себя подозрительно. Ломился к телефону, куда-то звонил. Потом, несмотря на пьяный вид, чего-то дожидался. Подходил к окну, давил на стекло своим лбом троглодита. Естественно, меня это бесило - вдруг раздавит. Даже просто трещина - всё равно неприятно. Мне может быть, тоже хотелось бы плюнуть в глаз Есенину, или погасить бычок об лысину Мулявина в старой квартире Навоза. Он раньше жил на первом этаже, и если идти от центра, даже днем сквозь тюль виднелись эти Есенин с "Песнярами".

Дальше он повернулся, обвел нас помутневшим взглядом, и сообщает голосом Бориса Карлова: "Лен-ка приш-ш-ла. Чу-вак-ки, от-ве-ди-тте". Я тоже выглянул, стерев ладонью со стекла испарину от дыхания Навоза. Возле ларька на углу топталась молодая женщина в шубейке и очках. "Старый, пойдем", - сказали "чуваки".

Угол занавески свесился книзу. Две прищепки следовало поправить, прикрепить обратно всё, что успел выдрать Навоз. Это и зайцевские фокусы напоминает тоже - стоит позволить ему поставить стакан на письменный стол, и - готово. Водка опрокинута, и дергается, как гнусная амёба под стеклом, которым стол накрыт. Это стекло, по-моему, от троллейбуса, мне тоже раздобыл Навоз. Рюмки, перевернутые рукой Зайцева погубили уже не одну редкую фотографию старых групп и певцов. Наверно, это с нервами связано, но мне не всегда удается себя убедить, что это произошло случайно, без злого умысла. Что возьмешь с пьяного человека, и т.д...

Передача Навоза жене была проделана сравнительно быстро, он успел сунуть голову под струю, выдалбливающую асфальт в одном и том же месте. Я обратил внимание, что куда-то исчезла нижняя часть водосточной трубы. Занавеску прикреплять не стал. Успеется.

Они вернулись, но пока их не было, я успел плеснуть себе зайцевской водки, чтобы успокоится. "Чем ему так не понравился мой Моранди?" - спросил я примирительно. Однако отвечали они уклончиво - что ты, мол, Саню не знаешь?

Старченко прилег на диване и вскоре заснул. Полубезумный Захаренко засобирался уходить. За окнами уже смеркалось. Когда... приехал Филлипоньо. В той самой бараньей кепке, в своей неизменной фуражке из каракуля. Он не снял её с головы, даже войдя в комнату: "С утля выпиваете, змеи?"

Старченко шевельнулся и попросил чем укрыться. Дал ему накидку с кресла. Без неё сиденье предстало в ужасном виде. "Не деляй глёмко, пускай челёвек спит", - сказал, понизив голос, Филипоньо, само понимание.

Мне стало не по себе. Выпивка вроде бы уже не лезет, а на душе тревога, дискомфорт. Почему? Не надо объяснять с чего начинается родина - с отмены статьи за мужеложство. Баранья Кепка посещает меня в разгар очередной попытки "построить социализм с человеческим лицом". Точнее, с человеческим очком. Кепка может вообразить что угодно, скорее всего, так и сделает.

Час спустя, после ухода Кепки, я разбудил Сторожа, старательно разогрел суп с фрикадельками и вылил в две тарелки. Мы съели суп молча. Сторож был очень плох. Вечером ему предстояло отыграть четыре отделения.

Итак, Моранди: крутись, колесико, крутись. И чтоб не тормозить! Только всего и поётся в детской песенке, возмутившей Навоза, как слова цыганки. Катись, колясочка, катись, без торможения. "И, бля, не стонать". Был такой тип, по фамилии Рудник, ему нравилось это место у Беляева - "И бля, не стонать"... А потом, как ты знаешь, колясочка выкатилась на проезжую часть, и не остановилась, когда вырос на её пути согнутый, как пустой мешок или болотная птица Саня Навоз. Курочка в гнезде.

Нельзя сказать, чтобы покойник совсем ни в чём не разбирался. Азизязна, например, он принял всей душой, без разговоров, а это, поверь мне, требовало немалой свободы ума. Навоз множество раз доказывал, что не безнадежен. Но почему-то он всегда возвращался в зыбкие сумерки того, что представилось ему "нормальной жизнью". Пускай по моему совету, но он не пожелал пройти мимо Азизяна, отмахнуться от Азизяна обывательским жестом плебея.

- Ты имеешь в виду того Азизяна, что был?

- Разумеется, не нынешнего. Навоз не сразу пересел за барабаны. Он начинал с гитары. Саня, по-моему, единственный на планете, кто это делал... Сейчас даже самому не верится, что я при этом присутствовал.

- И что это было?

- Он играл со сцены "Петухова", и кое-кто даже танцевал. С педалью. Педалью пользовался. Типичная поза тогдашнего гитариста - задумчиво ковыряется в струнах, как в носу. Из-за ноги, поставленной на педаль, они все казались колченогими. Педаль по-польски - питурик... Нет-нет, так тоже нельзя. Он слишком покорно ловил разные маски, личины, что подбрасывает податливым людям сама жизнь. Недаром дядя Каланга прозвал его гейдельбергским человеком. Даже Стоунз на спешил выдавать ему кличку. Вплоть до последней нашей встречи в июле (это были магические поминки, можно сказать). Стоунз после "Саня Навоз" неизменно добавлял - "душа человек".

А ведь мы вместе ходили на те танцы в бакланстве речников, когда Жека Гейнзбар поставил Армянского Карузо хохотать в конце "Мисс Вандербильд". Вадюша ржал старательно, как на прослушивании, от которого могла зависеть его дальнейшая карьера. Минуты две, не меньше, но и они казались вечностью. В этом затяжном смехе Армянского Карузо звучала какая-то глумливая торжественность, идущая вразрез с атмосферой вечера. Если бы всё это можно очертить с точностью чертежа... Казалось, силы Зла решили почтить сардоническим хохотом память мучеников грядущего холокоста. Пожалуй, можно и так сказать - это была минута молчания наоборот, то, чего нам так не хватало. Ведь среди советских школьников кощунство не приветствовалось. Нам старались привить уважение к донорам, а не к вампирам.

О том, что с Навозом случилась беда, мне сообщил тоже дядя Каланга. Он собирался идти сдавать кровь. Что-то в нашем разговоре было от Карцева и Ильченко. Что НЕСМЕШНОГО может произойти с небезразличным нам "гейдельбергским человеком", если он - единственный в мире, кто играл со сцены пьесу "Петухов"?!

- Играл, но не пел же. Или он слов не знал?

- Какая разница... Во-первых, там, как тебе известно, слово одно - Пе-ту-хов. Потом, Азизян при нём её пел и не раз. Записывать надо было, коль пробудил в человеке талант, и он осмелился подать свой подлинный голос, надо было записывать. Чорт с ним, с качеством. Лишь бы сохранилось, чтобы потом себя не проклинать. Уже тогда можно было догадаться, что Азизян не станет петь её всю жизнь. А лучше него "Петухова" никто не споёт.

- Включая Азизяна, и сам он, Азизян уже не споёт. Его теперь волнует ударение в слове AUTOPSY.

- Что проще? Раскрыл словарь, и там чёрным по белому: о-тО-пси. Легко запомнить - отопки-отопси.

- А зачем ему? Это же по-английски "вскрытие трупа".

- Ну! Его теперь волнуют группы с такими названиями.

- А шо, точно "о-тО-пси"?

- Честно говоря, мне всё равно. Звонил Стоунз.

- Когда?

- Утром. Десяти не было. Говорит, Коршун выселяет Азизяна в малосемейку.

- Ну, ему же нравилась "Malaika"!

- Так что теперь никаких "О-топ-си".

- Никаких. Это будет Вторая Курочка.

- ?

- Малайку отправляют в "малосемейку". Это означает, что весёлые кассеты с детьми он уже не посмотрит.

- Что означает "Курочка"? Кто тогда первая, Навоз, что ли?

- Тому надо отдать должное. Председатель похоронил. За счёт фирмы. Ты, кстати, порекомендуй ему Азизяна. Будет Вторая Курочка рядом в гнезде.

 

Пояснение:

Азизяну грозит переселение в гетто для неимущих. Как правило, люди этого типа оказываются в "малосемейках". Это последняя ступень, дальше их ожидает ад бомжевания, а за ним полное исчезновение из этого мира. Азизян может не пережить это превращение. Тогда он станет Второй Курочкой, то есть, разделит судьбу несчастного Навоза. Но тот, по крайней мере, был похоронен с достоинством. При участии щедрого Председателя. "Malaika" - название карибской песенки, которая нравилась Азизяну, пока он мог позволить себе не задумываться о будущем. Отсюда ассоциация - "малайка-малосемейка". Надеюсь, эти подробности, сколько возможно, проясняют суть туманного диалога, завершающего рассказ "Вторая Курочка". Тем же читателям, кого, напротив, увлекает зыбкость и расплывчатость положений и лиц в этом рассказе, я советую прочитать так же мою киноповесть "Куда смотрит Хамп".

Август 2003 - январь 2004

На главную страницу